В поисках наличников, разговорчики

Резной наличник на широком окне…— Что правда, наличники фотографируете? И что за это деньги платят?
— Да вот, к сожалению, нет! — смеюсь.
— Фух… А я-то испугалась!

…— Наличники?! Из Москвы?!
— Ага!
— У вас там, в этой Москве, нормальные люди ещё вообще-то остались?

…— Мама, смотри какой к нам дядя приехал, смотри, смотри! Ну мама!
Мама, мельком глянув на меня с улыбкой, присаживается на корточки, чтоб быть с сыном на одном уровне, и тихо говорит:
— Лёва, ну что же ты кричишь? И разве можно на чужих людей пальцем показывать?
— Мама, — так же громко, — мама, он совсем не чужой! У него самокат как у меня!

…— Эх, вам бы по поводу наличников с Тимофей-Санычем бы пообщаться, уж он бы вам рассказал! Он бы вам такого понарассказал!
— О! А как его найти?!
— Как-как! Так он умер в 36-м! Это мово́ свёкра отец!

…— А вы из этих тоже?
— Из которых?
— Ну из наших этих, да? Из баптистов?
— Не, — смеюсь, — вот уж точно не из этих!
— Честно?.. Нет, правда?.. Просто… А чего тогда вид такой довольный? Пьяный что ли?

#ВПоискахНаличников #КостромскаяОбласть #Солигалич #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #деревяннаяАрхитектура

Не итальянские, не раскладка и не плотником!

— …Узкое окно — это русское окно, а широкое — итальянское! Широкие окна, ну в смысле, чтоб поперёк себя шире, поймёте? Я помню, отец называл широкое окно — итальянское, всегда, сколько себя помню, широкое окно называл итальянское, а узкое — русское, да.
— Так это что ж, современные окна, если они горизонтальные, они, выходит, итальянские?
— Ну нет, как вы всё не поймёте? Широкие должны быть с такой вот обрешеткой! С такой, как вот… ну я не знаю.. ну итальянской этой… как сказать…
— Раскладкой? — подсказываю.
— Да какой раскладкой! — злится хозяин дома. — Раскладка это… Хотя, ну раскладкой, ну да…
— А отец у вас плотником был? — стараюсь увезти я разговор в другую сторону.
— Да ну, каким плотником, — пуще прежнего вскидывается на меня хозяин дома, что уже жалею о своём вопросе, — он в школе завхоз был! Я сколько помню, он в школе был. Просто шабашил-ездил, окна ставил. Так повелось сколько я помню… Плотником! — словно передразнивая меня повторяет он. — Просто руки росли откуда надо, вот и делал. У него в гараже станок стоял, он сам сварганил, обтачивал там эти разные, ну детали, как их… — мужчина смотрит на меня вопросительно, но я уже опасаюсь подсказывать. — Ну всякие эти детали, для этой… для раскладки. — заключает он.
.
А потом, через некоторое время добавляет:
— Ну плотником был, да, можно и так сказать…
.
#ВПоискахНаличников #НижегородскаяОбласть #НижнийНовгород #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Ограбление, пожар и резьба ногами


В одном из сёл Ярославской области подхожу к красивому, но, судя по всему, брошенному двухэтажному дому с наличниками. Половина стёкол побита, дверь на одной петле болтается, ступени крыльца заросли крапивой по колено. Рядом с ним, на лавочке, три бабушки в платочках. Та что слева — самая молодая наверное — с палочкой, у правой — самой старшей, судя по всему — за спиной, прислонённые к забору, стоят костыли.

— Извините, — говорю, — а это не ваш дом?
Смотрят на меня непонимающе, щурятся: я с солнечной стороны.

— Это не ваш домик случайно? — повторяю громче и ухожу в сторону от солнца: так снимать мне будет неудобно, но они хоть меня разглядят. — Наличники хотел сфотографировать.
— Фотографируй, чего ж, — медленным скрипучим голосом, прерывающимся на каждом слоге, отвечает бабушка, что с костылями. — Ты это… Крикни хозяевам…
Я замечаю, что два окна первого этажа завешены какими-то тряпками и за ними, вероятно всё же кто-то живёт.

— Да он просто с улицы сфотографирует, — более твердо, отвечает ей та, что с палочкой. — Чего спрашивать-то?
Средняя бабушка поворачивает голову то к одной, то к другой, то на меня, молчит.

— Спасибо, сфотографирую!
— Правильно-правильно, красивые. — одобрительно кивает опять та, что с палочкой.
— Красивые! — эхом повторяю я. — Тут-то, я смотрю, уже нет. — показываю на соседний дом.
— Нет, уже нет. Мы пластиковые-то теперь делаем, а эти выкинули. А неправильно.
— А почему выкинули? Красивые же?
— Да что это, они такие же, хорошие, выставили… — начинает она издалека, но её прерывает старенькая, что справа.
— Да дело-то не в том! — она сильно о́кает. — Дело-то не в том, — повторяет она своим прерывистым голосом, — что у пластиковых-то окна больше!
— Да! — переводит мне левая (средняя бабушка так и крутит головой туда-сюда не издавая ни звука) — А эти-то не подходят наши, они малы, узки уже. Наставишь, а уже мы не умеем подгонять, рисунок-то если подогнать.
— А эти, — снова вступает правая, — вырезаются ногами на станке…

— Ногами? — не понимаю я.

Тут снова приходит на помощь младшая, что с палочкой:
— От швейной машинки педаль-то знаешь? — Я киваю. — Вот к ней наверх к палке идёт такая… не знаю.. струна… А на ней этот… как его, лобзик! — она показывает руками конструкцию, а я вспоминаю, что слышал от ней кого-то из мастеров: под потолком горизонтально крепилась тонкая жердь, работавшая как пружина, к ней вниз опускалось действительно что-то вроде струны, на которой крепилась пилка. Приводилось это всё в движение педалью, а мастеру оставалось только вращать деталь, задавая направление реза.

— Этот горел дом. — прерывает мои размышления правая бабушка. — Это мой был дом раньше-то. Был хороший плотник молодой. Дом совсем сгорел. Совсем сгорел.
— Как совсем сгорел? — не понимаю я.

— В 55-м году. — добавляет левая. — Кто-то поджёг. Новый дом. Только выстроили, ещё не въехали в него. Ушли на работу в ночь, его и подожгли.
— Ничего себе…
— Подожгли, — продолжает она, — паразитов много на Земле. Вон я с этими… внучатами, на улице Куйбышева нянчилась пока… (Уехали мои родители поработать в Москве, дом хотели расширять, делать, и денежки надо). Ну вот, они уехали, мы договорилися, что я посижу с ними. Ну вот. Пока я сидела с ними, у меня дом-то обокрали. Всё вынесли.
— Ого, — говорю, — это когда? Это при советской власти так что-ли?
— Да какой! — машет она рукой, — позапрошлый год… прошлый… Да, прошлый!
— Сейчас много гуляет… — значительно добавляет скрипучая бабушка.

— Ой… — вздыхает первая — выкопали все рельсовые столбы…
— Зачем? — я опять не пойму о чём речь.
— Здесь у всех в огородах-то столбы-то рельсовые. — поясняет она, но мне это всё равно непонятно.
— А выкопали их зачем?
— А сдавать. На металл сдавать. Да это наплевать. — она скрещивает руки на груди, словно показывая, что ей действительно это уже не важно. — У меня уже успокоилось немножко здоровье-то нарушенное из-за этого дома…

Она продолжает без паузы и не прерываясь, но я вдруг понимаю, что это совершенно другая история:
 — Вещи продавали, диван-кровать новый продал… Это у меня сын: привёл б..ёшку сюда c собой, любовницу, извини за выражение, вот они пили-пили, пенсию его пропили — не хватило, надо где-то денег доставать, вот продали диван-кровать, стол красивый… У меня стол-то кухонный-обеденный, на две сто́роны раскладывался, а это, плита-то, она как под мрамор сделана, резать это… Да хороший был, мы въехали только в него, всю мебель новую почти купили! И вот это, всё и продали…
— Как же вы теперь без стола-то? — спрашиваю. Правая бабушка почему-то посмеивается на мой вопрос.
— Да я уж у кого-чего беру. У кого-чего беру. Без стола-то. Вот я уж в другом доме-то живу. Нешто мне с ними?…
— А они так и пьют?

Тут уже смеётся и та, что рассказывала о сыне:
— Дак она удрала: я её выгнала, я её отлупила. У меня тогда нервы-то поднялись… Ну всё, здоровья-то вот нет теперь…

Неожиданно, видимо вспомнив, что я спрашивал про наличники, правая бабушка повышая скрипучий голос, поворачиваясь к дому, но обращаясь по прежнему ко мне говорит:
— Да ты крикни просто (тут она громко в сторону завешенных окон кричит): «Женя!»
— Да ладно тебе, пусткай фотографирует, ему окна нравятся, рисунки! — вступается за меня рассказчица. — Фотографируй, чего…


Друзья, если вы ещё не успели заказать себе футболку, толстовку или свитшот с наличниками, то времени осталось до полуночи в ночь на субботу, поспешите. Кстати там теперь и эко-сумки появились!
https://planeta.ru/campaigns/okno2018

#ВПоискахНаличников #ЯрославскаяОбласть #РостовскийРайон #Лазарцево #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

УАЗ, наличники, дрова и ФСО

…— Гостиница у нас резная была, вот бы тебе её.. но уже закрыли, а потом и сгорела.
— А давно? — я не знаю зачем это спрашиваю, но если давно, то как будто бы не так жалко. Собеседник мой — Павел,  — медленный кряжистый дядька лет семидесяти, чуть ранее со смехом дозволивший мне сфотографировать свои наличники в обмен на «поколоть оставшиеся дрова» (он этим и занимался в этот момент и неколотых дров ещё оставалось наверное кубометров десять), — неопределенно машет рукой:
— В сторону пятёрочки, там найдешь. Давно. Может что-то интересное и осталось: она не вся сгорела. Большая была гостиница, номеров, наверное, полста.
— Ого, никто не погиб?
— Так я ж тебе говорю, она закрылась раньше.
— А чего закрыли, разорилась что ли, не знаете?
— Ну как всегда у нас получается: кто-то, чего-то, как-то…
— Отличная, — смеюсь, — формулировка! Так многие хорошие вещи загибаются по-моему…
— Ну да, совершенно правильно говоришь… У меня тут… — он вдруг так пристально на меня смотрит. — А ты за рулём?
Вопрос выбивает из колеи, потому что если если вообще — то да, за рулём; а если, в смысле, сегодня — то не откажусь… Такой примерно и выходит у меня кивок головой — ни да, ни нет. Павел решает уточнить:
— Ну водишь в смысле?
Я киваю.
— Ну тогда поймёшь… УАЗик у меня был, ещё до этого — он указывает глазами на стоящий рядом «Патриот». 469-й. Ну представляешь? Убили они конечно всё этими своими… Ну короче… — он оживляется — купили мы его для лесхоза, в 85-м году. Через месяц, сколько там он прршёл? Пять тысяч? Три? Ну новый. Короче поршень пробил блок цилиндров. Ни с того ни с сего. Что делать? Мы бумагу писать, на завод, командировка, туда-сюда, гарантия, еду. Приезжаю. А мне, надо сказать, знакомый из Москвы с бумагой подмог: отправил не просто на деревню дедушке, а к нормальному мастеру. Приезжаю. Он бумагу берёт: «Пошли». Приходим в сборочный цех. Я на заводе первый раз, смотрю, интересно. Он гайку их ящика — на весы. Записывает. Другую — на весы, записывает, подбирает к ней. Часа два, не совру. К нему там подходят: «Чего ты, мол, застрял тут?», а он: «Это для своих, надо нормально чтоб». Короче, всё подобрал мне по весу, собрали. Запустил на сухую несколько часов обкатывать. Пошли мы с ним в столовую. Он и рассказывает. Они машинам, которые надо нормально сделать, подбирают по весу всё, все гайки, все цилиндры-кольца. А если просто — то нет. По инструкции надо всем, но никто этого делать не будет. Только для своих.
— Так что, — говорю, — он все детальки взвесил и двигатель как-то лучше работал потом что ли?
— Лучше работал! — Павел аж выпустил воздух меж губ, словно сам стравил давление — Пффф! Я его после развала Союза выкупил, он ещё без капремонта четыреста тысяч набегал!
Я вспоминаю, что пробег моего (тогда ещё) Фьюжена приближается к трём сотням и удивлённо поднимаю глаза:
— Это много?
— По нынешним меркам — нет, но для УАЗов восемьдесят-сто тысяч и добро пожаловать, капремонт. Единицы больше ездят. А тут четыре сотни. У меня сын его ещё убивал: в Якутию на нём ездил — хоть бы что.
— Далеко как, — уважительно качаю головой, — а зачем так далеко на машине?
— А это они тогда на спор. — Павел тянет головой в сторону, продолжая о сыне медленно и словно нехотя. — Это на спор он. Он… знаешь такие люди есть, которые «на слабо» камень с Луны притащат? Во… Он тут с нашими бандитами повадился ну и… С ними этими история случилась: пересажали всех, он бы точно под раздачу угодил, но я его уже в Суворовское определил тогда…
— Это в девяностые ещё? — уточняю я только, чувствуя, об истории он рассказывать желанием не горит.
— В самом начале нулевых. Что-то они там нарвались на кого-то из непростых. Мой уже год как уехал, его не коснулось, а дружбаны его все сели.

Павел замолкает, оценивающе смотрит на кучу дров. Мы с ним так и стоим возле дома: он, опершись на колун, позади широкого пня, на котором раскалывал поленья, я на дороге, чуть ниже.
— Дрова-то рубить будешь? — внезапно вспоминает он.
— А давайте! — говорю.

Пристраиваю рюкзак к ограде, рядом штатив, выщёлкиваю камеры из креплений, кладу поверх. Снимаю свои тонкие перчатки и одеваю протянутые им, из грубой рогожки. Он ставит небольшое полешко на пень, я — криво-косо — раскалываю его с третьего удара, оправдываюсь, что дров не колол, лет, наверное, сколько-то (хотя, сказать по совести, по его меркам, я их вовсе никогда не колол: так порубал малость. Вот как сейчас).

Он смотрит усмехаясь, подаёт новые полешки, отдыхает. Несколько минут молчим, потом я спохватываюсь:
— А сын-то в итоге офицером стал?

Павел распрямляется, видно, что ему приятно это произнести:
— Майор ФСО! Охраняет дядю Вову нашего. До этого два года стоял около вечного огня.
— В Кремлевской роте?! — присвистываю я.
— В роте почетного караула, — поправляет он меня. — Кремлевский полк.
— Ого! Я в детстве туда мечтал попасть.
— А у тебя рост маленький! — улыбается Павел.
Я смеюсь:
— Даа, мне так родители так и сказали. Там же метр-восемьдесят надо? — Метр семьдесят шесть, это минимум.
— Ну я школу закончил я поменьше был. Но в тот момент это было уже неактуально: я туда в классе в пятом хотел… Вот, — думал, — вырасту и в кремлевскую роту! А куда потом эти ребята идут?
— Сейчас он служит в Сочи, Там… это офис, это нашего дяди Вовы… Там у них офис есть.. один из тех. То есть, как у них получается, — перечисляет Павел, явно вспоминая, — в Карелии, на Валдае, потом где-то около Москвы два места, и одно из самых высокооплачиваемых, то ли где-то Геленджик, то ли…
— Слушайте, а вот может вы знаете, что они там вообще делают?
— Ну как, это для отдыха. Так-то не знаю: что не могу сказать, того не могу сказать…

Мы ещё несколько минут рубим дрова: он подаёт, я, радуясь необычному делу (всё удачнее, как мне кажется), раскалываю их на четыре.

#ВПоискахНаличников #ПермскийКрай #ДомоваяРезьба #Пермь

По ягоды, но не по грибы

— Что, правда, наличники ездите фотографируете? — женщина не скрывает своего удивления.
— Да, — улыбаюсь, — уже полстраны объехал, вот и до вашего дома наконец добрался. У вас тут где-то, говорят, резчик жил до войны, не слышали?
— А я знаю?! Я дачница!
— А… — тяну я, размышляя, что бы ещё спросить, в ответ на такое откровение, но женщина к счастью продолжает:
— Тридцать лет тут уже живу. Сначала приезжали просто, а теперь от живу.

«Дачница» — жительница явно городская, это слышно по правильной, привычной речи. Но тридцать лет житья в деревне явно не прошли даром: вместо «вот» и «вон», она чисто и ясно произносит «от» и «он»:
— Да он, у нас тут у всех резьба одинаковая… — и показывает широким жестом на соседние дома.

Затем вдруг поворачивается ко мне и спрашивает:
— А вы сфотографировали балкончик?

Я поднимаю глаза на дом, увенчанный довольно рядовым для этих мест мезонином, совсем не напоминающим балкон, но женщина поправляет меня:
— Соседский! А у нас же и карнизы были красивше, но он — всё разрушаться стало, карнизы убрали, потом и террасочку оттуда… У нас он там было красивше. Я помню приезжали, фотографировали… Сейчас уже все ломаем: он окна вставили, а больше ничего не сделали…

Упомянутый балкончик (вернее псевдобалкончик, так как делался он исключительно из соображений моды и выйти на него решительно невозможно из-за того, что двери там никогда и не было) — единственная сохранившаяся резная деталь обшитого сайдингом соседского дома. Возможно у нашей дачницы балкон был лучше, но сейчас о былой красоте уже ничего не напоминает.

— И что, неужели будете убирать наличники? — возвращаюсь я к теме разрушения дома «дачницы».
— Ну наверное, если будем делать дом дальше, чего ж? Но это не скоро… А он там лежат, разве не такие же точно? — она показывает дом напротив, в высокой траве перед которым стоит деревянный наличник, сильно, однако, проще тех, что украшают её дом.
— Вы шутите? — говорю. — У вас наличники интереснее во сто крат! Да у вас резьба старше, как мне кажется. У вас какого года дом?
— 26-го. Он там тоже ровесники стоят, там год вырезан на балкончике — она машет куда-то вдоль по улице. — но сейчас-то попроще делают. Просто: делают, — женщина резко очерчивает руками прямоугольник, — и всё!

Мы стоим перед её домом и — редко возникает такое чувство — я вдруг понимаю, что можно не задавать вопросы и даже ничего не рассказывать: какое-то время мы оба так и будем стоять, словно замороженные, погруженные каждый в свои мысли. Приятное чувство, такое даже со знакомыми редко бывает — когда вместе помолчать в радость — а тут вдруг, с совершенно случайной тётушкой…

— Как вас зовут? — спрашиваю через несколько секунд, или минут: время тут не имеет никакой силы.
— Меня? Тёть-Валя… Пойдем, я чай пью. Я только… он это самое… остыл малость. Я ездила, он, — она кивает видимо в сторону ближайшего города или рынка, — чернику продавала.
— О! И почем нынче черника? — я не знаю зачем, но если разговор позволяет, всегда спрашиваю цену, когда кто-нибудь рассказывает, как он что-нибудь купил или продал…
— А по разному, — задумчиво отвечает она, — по разному. От триста, до двести пятьдесят и двести: кто как продаст. И земляника тоже. Но я землянику уже всё, отходит уже всё… Дожди стоят…
— Непонятное лето, — соглашаюсь я. Лето 2017-го и правда выдалось каким-то не то холодным, не то коротким…
— Но ничего так вот живем, летом по ягоды ходим. — продолжает Тёть-Валя. — Прошлый год очень много белых грибов было. Ой сколько было грибов. Ой, вы не представляете… Вы не представляете! Я по двести пятьдесят штук прям вон сразу приносила, случайно… За ягодами пойду, и полную куртку приносила! Эх насушили…
— Полную куртку?.. — уточняю я.

Она, видя моё замешательство смеётся:
— Когда за ягодами идёшь, для грибов корзинки же не берешь. Ну я рукава завязала на куртке и собираю. Но грибы я не продаю. Муж еще продавал, а я нет.
— А почему вы — нет?
— А я не хожу за грибами. Еще дочка сходит… Я не умею. Я в лесу теряюсь. Могу ходить-ходить…
— А за ягодами как?! — тут приходит моя пора смеяться.
Но она отвечает со всей серьёзностью:
— Ну! За ягодами я у дорожки! Я заметю деревья какие-нибудь вон там вон, пособираю и выхожу. Иду дальше, потом опять. А так я могу уйти с концами. Я городской житель, из Котельников. Поэтому вот не это… Лес это чужое для меня. А вот дочка — я её привозила, в этот дом всегда, с первого класса — она места знает. Она меня посадит, а сама уйдет: «мам, что ты всё сидишь на одном месте?» А я говорю: «А чё мне ходить-то? Не всё ли равно, где собирать? Я сначала покрупней все соберу, потом, покрупней, из тех, что остались помельче… Потом из них крупные выбираю, потом пойду дальше, далеко уже не хожу, опять возвращаюсь, ну и из этих тоже самые крупные пособираю, которые еще остались… И муж также, он посадит меня на поляну и уйдет, я сижу! Привычка. Ничего, нормально.

Тут вдруг, видимо вспоминая о моём интересе к деревянному зодчеству, она прерывает рассказ о грибах и ягодах:
— Да, может вам будет интересно, у нас тут как-то приезжали, два года тому назад и он, в тот дом! — кивком она показывает на один из домов дальше по улице. —  Нужен был такой старенький дом, хотели кино снимать. И ко мне приходили. Всё осмотрели, всё потрогали… но не с НТВ, а с какого-то, что я и не знаю…
Удобно им почему-то. Всё посмотрели, но так и пропали… А ему хотели корову привезти сюда! А-то у нас в деревне есть у одних корова только, но она того и гляди… 
— Женщина вздыхает и продолжает уже как-то тише, будто говоря не мне, а просто рассуждая вслух — Деревня! Колодцев нет, коров нет, курицы ни одной… Сейчас пойду за молоком, сейчас уже приедет эта, с фермы…

Затем она, словно и впрямь забыв обо мне, поворачивается, явно собираясь идти домой, но я, (хоть, почему-то, и уверен уже в эту секунду в её отказе), окликаю:
— А можно я вас сфотографирую на память?

В момент она преображается, ускоряется, распахивает дверь и уже собирается юркнуть за неё, но видя, что я даже не поднял камеру, всё же медлит и не запирает.
— Вы, — успокаивающе-торопливо поднимаю пустую руку, — не переживайте, я не буду если вы не хотите!

Тёть-Валя кивает, доверительно приоткрывает дверь, но уже не выходит и напутствует меня с порога:
— Хорошей вам дороги!

И через секунду ещё:
— А-то пойдёмте, чаем угощу?

#ВПоискахНаличников #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #ДомЦеликом #РезьбаПоДереву #nalichniki #наличники #деревяннаяАрхитектура #Чтение #Читаю #ЯЧитаю #ЛюблюЧитать #читать

Резьба наличников в Хотеичах…— А вы старину фоткаете? — окликает наконец меня старший из двух мальчишек, наблюдающих за тем, как я один за другим снимаю дома вдоль Егорьевского шоссе.
— Старину, — говорю. — Я всё деревянное изучаю, старинное.
— А хотите мы вам нашу находку старинную покажем? Деревянную! — это второй, что помладше. Ему наверное лет семь, а первому, пожалуй, десять. Вид у них вполне весёлый. «Наверное, — думаю, — нашли прялку какую-нибудь. Чего ж не посмотреть!». — Покажем? — добавляет младший, обернувшись к товарищу. Тот серьёзно кивает.
— А что за находка? — спрашиваю.
— Да тут, рядом совсем! Пошли! — командует старший, и они идут по тропинке вглубь от дороги не оборачиваясь на меня.

Я, чуть поколебавшись, иду за ними: вроде и не охота время терять с мальчишками, но может же и впрямь что-то важное они отыскали.

Мы проходим пару домов, заворачиваем на ещё более узкую тропку в зарослях крапивы выше моего роста и оказываемся перед крыльцом давно брошенного дома. Стёкла все повыбиты, входной двери и след простыл, а доски крыльца не только проломаны, но даже их остатки по большей части уже истлели. Мальчишки заходят внутрь, осторожно ступая на самые края поломанных досок, я стараюсь точно следовать за ними, но нога всё же подламывает доску в одном месте: вешу-то я побольше. Вскрикнув хватаюсь за поручень, тот почти сразу же ломается в руках, я успеваю подумать, что сломать тут, на этом крыльце, ногу, а тем паче, шею, было бы обидно и как-то особенно глупо, однако мгновения в течение которого поручень ещё был цел, чудесным образом хватает, чтобы восстановить потерянное равновесие и перешагнуть порог изрядно вспотевшим, но всё же живым и даже целым.
В сенях сумрак: свет попадает только через входную дверь. Когда глаза всё же привыкают, оказывается, что здесь словно Мамай прошел: какие-то сапоги, тряпки, половина матраса с расползшимся вокруг содержимым, битые бутылки, консервные банки — чего тут только нет и всё покрыто вековым слоем пыли, нарушенном только в середине, где очевидно не первый раз, проходили мальчишки.

Следуя за ними, иду дальше в комнату. Там такой же бедлам, они стоят около дыры в полу.
— Ну что, — обвожу их глазами, — где тут ваша находка?
Я говорю довольно громко, чтобы с одной стороны, развеять собственное угнетение вызванное видом брошенного дома, а с другой — как-то восстановить душевное равновесие, после эпического прохода крыльца, едва не ставшего завершающим в моей, едва успевшей начаться, карьере сталкера. 
 
Старший наклоняется над дырой в полу и, показывая пальцем вниз, громким шепотом говорит:
— Она тааам!
— Кто? — удивленно, и тоже, почему-то шепотом, переспрашиваю я.
— Нога! — Хором говорят мне они оба, глядя на меня во все глаза. — Мы её там давно нашли!
Становится как-то не по себе. Принюхиваюсь, но ничего, кроме запаха сырости и плесени учуять не могу.
— И что… Она там лежит? 
— Ну да, мы её обратно положили, — медленно произносит старший, — где нашли. 
— Класс! — говорю. — Только я наверное не полезу туда за ней, а то не видно ж ничего… 
— А у вас есть фонарик? — спрашивает неожиданно младший. Я только сейчас почему-то замечаю, что он не выговаривает букву «р» и голос у него с осипший, с хрипотцой, будто бы еще недавно горло болело. — Вы посве́тите, а я достану.

Достаю телефон, включаю фонарь, освещаю провал на вытянутой — так далеко, как только могу — руке. Подойти ближе не смею: доски вокруг так и качаются под ногами, стою на одной из держащих пол, балок. Мальчишка же смело ныряет в дыру, сначала лежит на животе, потом свисает на руках вниз и где-то, судя по звуку, в стороне, нащупав видимо что-то там ногами, спрыгивает, кричит нам:
— Нашел!

Второй радостно смотрит на меня, переминается с ноги на ногу:
— Сейчас он достанет!
Через несколько секунд из провала показывается светлая голова мальчишки, потом спина, потом в сумраке — одно из окон комнаты загораживает шкаф, а второе плотно закрыто буйной зеленью — показываются его руки и я понимаю, что действительно поднимает оттуда что-то длинное, согнутое… Ногу?!
Я роняю телефон. Тот, вывернувшись в полёте, ухитряется не только светануть мне прямо в глаза, но и упасть в какие-то тряпки фонарем вниз, так что найти его по свету становится теперь невозможно. На несколько секунд воцаряется полная темнота, в которой я, сев на корточки, судорожно ищу телефон наощупь. К тому моменту как, наконец, нахожу, глаза уже различают силуэты, и в холодном свете фонаря, я ясно вижу мальчишку вылезающего из провала, и держащего в руках… действительно… полусогнутую в колене ногу: кирзовый сапог, зелёная брючина, бедро… Он кладёт её передо мной с видом гордого, принесшего далеко брошенную палку, пса и шепотом произносит:
— Она вся твёрдая!

Стараясь не выдать эмоций, сажусь на колени и разглядываю ремешки в верхней её части. Заглядываю в брючину, внутри тускло отблескивает отполированное дерево.
— Так это протез! — наконец доходит до меня.
— Деревянный! — добавляет старший. — И старинный! Как вы фоткаете! 
 
И тут их словно прорывает:
— Здесь ещё письма старые есть. Мы читали. 
— А вот тут картина. И коробка с открытками! Там ещё открытка о спасении. Помогите там…
Они наперебой показывают мне всё вокруг, стараясь перекричать друг друга и совершенно не обращая внимания на странный деревянный протез в солдатской форме, так вопиюще лежащий теперь посреди брошенного дома.

— А там в подвале я ещё ведро железное нашел, хочете покажу?
— А тут собака живет. Она ходила сюда зимой. А ещё там дрова. Мы их домой носим по два.
— По одному!
— Я два брал!
— А тут лягушка, смотри, маленькая!
— А вот здесь гремит, смотрите! — младший поднимает с пола советский пластиковый термос и гремит им как погремушкой. — Там стёкла внутри. Это наверное калейдоскоп был.
— Это термос был, — поправляет старший.
— А вот здесь вот газеты эсэсэрские…
— А ещё на чердаке ужики водятся много, пойдем покажу!
Я смеюсь, глядя, как они хватают всё подряд с пола, совершенно не отличая ценность битого термоса, от стопки газет 53-го года.
— А что, — говорю, — не ругают вас, что вы сюда лазите?
— Не, мы не говорим. — это опять младший — У нас тут секретное место. Мы тут даже мины нашли! Пошли покажу!

Только мин — думаю, — мне и не хватает. Но иду всё же за мальчишками, тем более, что они выходят наружу. На улице сразу заворачиваем за угол дома и пацаны садятся на корточки возле выломанных, у самого фундамента дома, двух досок.
— Вон! — младший показывают вглубь пальцем. — мы не лазили внутрь.
Старший как-то значительно смотрит на меня и с нажимом добавляет:
— Сюда можно пролезть, но я не разрешаю: тут всё старое, а вдруг взорвется!

Я сажусь на колени, смотрю в дыру. Глаза привыкают медленно, и после ноги-протеза я уже ко всему готов. Однако увидеть в темноте подпола гору пятнадцатисантиметровых круглых, плоских коробок, отблёскивающих зелёным матовым металлом, я всё же не ожидал.

— Знаете, чего, — говорю, когда глаза совсем свыкаются с темнотой — пожалуй вы туда и правда не лезьте, они может уже и не взорвутся, а дом-то вам тут на голову рухнуть вполне может.
.
Они кивают. Мы отходим от пролома в стене, и идем обратно по тропинке через крапиву. Младший впереди, старший сзади меня, размахивая какой-то веткой. Под ногами здесь тоже мусор, я стараюсь не наступить на какой-нибудь гвоздь, но видно сегодня судьба такая — всё же поскальзываюсь на рваном противогазе. Поехавшая было нога, уперевшись в фильтр, останавливается, я поднимаю его с земли, но старший из мальчишек, догнав меня, вдруг выхватывает противогаз из рук и скорее бросает в кусты, в сторону. А потом, прямо глядя мне в глаза, тихо говорит:

— Вы только ему не говорите, что там фильтры лежат! Я знаю, а то он залезет вниз, а там правда как рухнет дом, ладно?
— Ладно, — соглашаюсь я, — не буду. И мы спешим догонять младшего.
#ВПоискахНаличников #ДеревяннаяНога #РезныеНаличники #Деревянноезодчество #Хотеичи #МосковскаяОбласть #Гуслица

Три жизни

Деревянные дома со ставнями…— Сейчас все, слышь, торопятся очень, и не понимают… Раньше, слышь, как было, вот живет человек, зарабатывает, копит. Всю жизнь зарабатывают-зарабатывают, потом ну… другую жизнь живут, наслаждаются жизнью — ну не он, как бы, дети их. В третью, — ну там, если книги там посмотреть, ну там в истории… как было: «отцы и дети» вот это всё… как бы проматывают всё по молодости ещё и… Ну и по новой, по новому, как бы, кругу. Ну пральна я говорю? Чё, не так разве? Ну вот… 

Я вспоминаю какую-то (немецкую что ли?) пословицу, что каждое третье поколение ходит в деревянных башмаках, и киваю, хотя и не очень ещё понимаю к чему он ведёт. 

Мы «зацепились языками» когда я спрашивал адрес (хотел найти дом резчика, но его, судя по всему, уже перестроили), мужик же этот (довольно молодо, кстати, выглядящий, несмотря на свои, как он сказал, 64), выяснив, что я снимаю, чтобы сохранить историю в фотографиях, обрадовался, и принялся излагать: 

— Ну вот смотри, я пахал всю жизнь, ну там в деревне родился. Сейчас, слышь, дом вот, машина вот, ну там свя́зи, то-сё… Двоих детей… ну эта… как бы худо бедно, слышь, на ноги поставил. Мне дочка говорит: «Папк, тебе пятьдесят лет всё одно: работа-работа-работа, тебе отдых не нужен. А я пожить хочу». Так мне сосед говорит: «У них одно на уме только бы отдыхать, мы не такие были!» А я, слышь: «так мы за это и работали всю жизнь! Ну за это, за чтоб дети наши хоть пожили нормально, а не пахали как цýцики». Ну чё, не так что ли? Ну… Мы знали: сами́ поработаем, дети хоть поживут. Цель такая была, понимаешь? А теперь чего «они не такие…»? Чего ныть-то, вот это всё? 

Я киваю, понимая его. Вообще почти весь разговор я только и делаю, что киваю: он говорит и говорит, словно давно ждал, кому бы высказаться, а тут как раз я подвернулся. «Хотя — думаю я — может ведь и наоборот быть: там, где у нас пара слов и побежали дальше, тут всякий раз повод для разговора на два часа? Жизнь-то такая, размеренная». 

— Потом чего? — продолжает размышлять мой собеседник, которого я так до конца разговора и не спросил, как зовут. — Сосед ко мне приходит, говорит, внуки зае…ли: работать не хотят, на в игры только одни, слышь, на уме. Я тебе ему говорю: «Ну ты голову, слышь, говорю, включи! Чего ему всю жизнь, как тебе пахать?» ну чё, не так, что ль? У него есть всё! Мы голодные были, злые. А него есть всё! В город ехали, потом эта… кто куда в общем, ну вот это… я сам валил лес, шофёром до Байкала три года, потом  сварщиком, потом уже тут вот это всё. На стройке, ну. А ему чего? Ты подожди говорю, он ещё всё твоё добро прое…т, вот посмотришь… 

Он собирается с мыслями смотрит на землю, чертит веточкой там какие-то узоры. Мы сидим на лавке в теньке, меж двух домов. Я отвлекаясь (как это часто бывает, когда монолог затягивается) перебираю мысленно планы на завтра… 

— Слышь, я тебе расскажу, — концентрирует моё внимание собеседник. — Моей матери дед был этим… ну там старостой короче… сельским этим… Сам, короче, всё добился, слышь, уважаемый человек был, то-сё. А её отец был — мой дед — красным комиссаром, слышь. Вот чё судьба! А ты говоришь: «на в игры постоянно играет!» да ты спасибо скажи, что живой, вот чё! 

Он посмеивается, вспоминая, видно, разговор с соседом:

— я ему говорю: «ты не нервничай, слышь, говорю, может правнук у тя ещё народится, будет такой умный, как ты». Пральна же? Ну. «Ты только — говорю — не нервничай, а то ведь эта…  не доживёшь, слышь. А посмотреть-то на правнука, поди ж, охота…»… 

И через секунду ещё, подумав, добавляет:

— Ну а чё, не так что ль? Ну вот… 

  1. #ВпоискахНаличников #Хвалынск #СаратовскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #наличники #ДомЦеликом

Реальная нереальная история дома Лаврова

…Если где и существуют самые запоминающиеся в мире наличники, то это… в Рязани.

— У идеальных наличников всё — совершенство: и форма и цвет и даже владельцы. Хозяин — крепкий коренастый мужик, лет под семьдесят, с рукопожатием, что можно бы и полегче, цепким взглядом с хитринкой и лёгкой хохотцой в голосе: то и дело, кажется, что он тебя разыгрывает, тем более, что улыбка его даже и не думает прятаться в зарослях седых его густых усов и бороды. Хозяйка — высокая, худая, и когда-то видимо чопорная, но сейчас уже видно сменившая гнев на милость, почему-то, думаю, что из-за внуков, четверо из которых, мал мала меньше, выглядывают из двери, пока мы пьём чай в гостиной с выкрашенными почему-то в голубой, стенами и старинным сервантом под кружевной салфеткой. Старшему — шесть, близнецам четыре и самой маленькой — умопомрачительной блондинке со светлыми распахнутыми глазами — почти три. Им явно интересно, но страшно непонятного гостя всё же сильнее.

Идеальный хозяин дома с идеальными наличниками, само собой помнит все истории связанными с ними, и мастерски рассказывает их так, будто бы сам при этом присутствовал:

— Лавров, значит, брал ссуду на этот дом. Он, к слову, брал под 4% годовых на десять лет, только это уже не те годы, когда в качестве залога брали крепостных по тридцать три рубля за человека (нам сейчас такие условия и не снились бы), это уже восьмидесятые годы XIX века. Начало восьмидесятых. А распоряжался казной… фамилия у него… то ли… не буду врать, не помню Хазин-Разин… Хрунин… Не помню… причём отчего-то он был сильно зол на Лаврова, что давать вроде как не хотел, но видно он настойчивый был, всё ходил на приёмы, и к нему в дом при каждом случае… Чуть не два года добивался. Ну и в итоге доходился, что посватался к дочке этого, условно говоря, Хазина, младшей Марусе!

Я, раскрыв рот, слушаю историю как волшебную сказку, хотя это конечно сказка и есть: персонажей всех этих на свете нет и чем закончится непонятно и при этом невероятно интересно!

— И как тот, значит, противился: младшая была, любимая, там предлагал (у него три дочки было), мол старшую возьми… Вот нравы-то да? Как будто всё равно… Это всё, к слову, дневник сохранился, — заверяет он меня в реальности этой истории, — можно почитать подробно. Дневник, правда, поздний: середины двадцатого века, неизвестно чей, там много воспоминаний. Что-то правда, что-то нет, но хоть что-то… По крупицам же всё это… — он разводит руками, как бы извиняясь. — Ну так вот… о чём бишь… А… Лавров, значит, наотрез: «Никого не надо, кроме Маруси», а тут как возьми, да выяснись, что Маруся эта и сама давно на этого Лаврова глаз поднять не смеет, жить, значит, без него не желает, только, значит, папенькиного гнева боится… Ну в общем короче говоря, отдал он и Марусю и ссуду всё же выдал…

Тут он задумывается на минуту, словно что-то вспоминая и вдруг добавляет:

— Рамы, к слову, на наличниках мы совсем недавно поменяли, деревянные были, сложные такие. Я хотел такие же заказать, обыскался, в Москву ездил, фото показывал какие хочу, но нет, не делают. Ну или ценник такой… И Крыльцо, может обратили внимания, было другое совсем, тоже с резьбой, с башенкой, это перестроенное позднее… Да и не крыльцо это вовсе, так, ерунда… — тут он театрально хлопает себя по лбу рукой, — фотографии же!… Сейчас…

Их под комода извлекается картонная коробка, в ней стопкой чуть пожелтевшие чёрно-белые фотографии, на которых в основном люди: кадры разных лет — от постановочных, годов, похоже, двадцатых, до каких-то случайных — середины восьмидесятых. На самом дне — две карточки дома Лаврова. Тут же и ксерокопия какой-то советской книги с подписью «На улице старой Рязани»…

— …Так вот, значит взял он ссуду и привёз архитектора строить… И тут самое интересное, потому что наличники эти — копия тех, что в 1878-м году были на Парижской выставке. Один, значит, взят с центрального павильона, а второй просто из проекта какого-то загородного дома, но того же Ивана Павловича Ропета, архитектора. Вы, раз интересуетесь, наверняка слышали о нём, он в таком стиле всё строил. — я утвердительно киваю. — Так вот значит, привёз он для строительства своего дома какого-то архитектора «кровей благородных и широкой души человека», о нём описания есть, что вполне можно усмотреть, будто он самого Ропета привёз сюда к нам в Рязань. Так или нет уж непонятно, навряд ли конечно, но, к слову, чем чёрт не шутит…

Он на время замолкает, мы смотрим ещё фотографии, потом на одной какой-то почти случайной, почему-то тихо так, будто отдаляясь, добавляет:

— Дому Лаврова, к слову, кроме крыльца, можно сказать повезло: он небольшой, поэтому из него не сделали в советское время коммуналку, конторы тут тоже не было, тут единственные хозяева были. Потом одно время рыболовный магазин, ну и вот в последние уже годы его строительная фирма выкупила, они-то уже и повесили здесь кондиционеры, и решетки эти на окнах и прочее…

И вдруг он исчезает, да так резко, словно выключили — фотография падает из рук на стол осенним листом…

Я, ничего не понимая, трясу головой, пытаясь смыть наваждение… с потолка неожиданно начинает капать на пол, на стол, на комод, на фотографии, за шиворот, я вскакиваю, оглядываюсь…

…И оказываюсь под дождём на тротуаре Вознесенской улицы, в центре Рязани, напротив дома 55, офиса компании «Стройсистемы»…

Кругом сигналят машины: пробка, рабочие тащят кабель в открытый люк коллектора, из окна маршрутки рядом со мной раздаётся «Вите надо выйти…», водитель, ожидая зеленого на сфетофоре, отсчитывает сдачу… Время полдвенадцатого, рабочий день…

#ВПоискахНаличников #РезьбаПоДереву #РусскаяАрхитектура #Рязань #РязанскаяОбласть

Футболки наличники или упс, а дид ит эгейн

Футболки и свитшоты с русскими наличниками

Друзья, проект создания футболок собрал 110% и стал успешен, с чем я вас и поздравляю!
Однако столь скромный результат сбора (пусть кинут в меня тапком те, кто говорит, что 100% это отлично) как мне кажется, объясняется тем, что я не сумел донести до вас главного:

Можно придумать свой собственный дизайн!
Кроме придуманных мной четырех футболок, можно взять любой наличник (например из последнего календаря — они уже вырезаны из фона) и разместить его фотографию на футболке. Можно три, можно четыре в ряд или по диагонали. Можно вообще выбрать любую фотографию из моих и сказать, хочу вот эту.

Например, для сотрудника музея наличников в Киржаче мы делаем вот такую, с четырьмя наличниками из окрестностей Киржача:

Ещё делаем вот такую, с наличником контрастом и с одним контурным окошком — для раскрашивания потом фломастерами по ткани!

Вообще очень много — хотя впереди лето — запросов на наличники на чёрном фоне! Есть даже один свитшот, в точности повторяющий обложку календаря, как вам?

Всё, что от вас требуется, это придумать свою картинку, списаться со мной, договориться, что я сумею её воплотить, и заказать в проекте любую футболку, свитшот или лонгслив, указав в комментарии цвет, размер и в двух словах описать свою картинку, чтобы я понял, что вам не надо печатать именно ту картинку, что заказана, а надо смотреть нашу с вами переписку.

Всё!
Проект я продлю до следующей пятницы, друзья, дерзайте! Пусть красивых и, что немаловажно, уникальных футболок будет больше! Присоединяйтесь: https://planeta.ru/campaigns/okno2018

PS
Но и это ещё не всё!

Самые интересные макеты я добавлю в проект, и автор самого популярного из них получит свой экземпляр вообще бесплатно :)

Жмите :)

Самый красивый дом в Ливнах

…Вышедшая из ворот дома женщина с радостью подтвердила мои опасения, что это действительно единственный резной дом в Ливнах, но обрадовала, что именно в нём жил резчик:
— Это до нас ещё, мы покупали. Дядёк какой-то вон резал… Ну обычный самый, копался-ковырялся вручную, всё сам. Потому что жена его была жива, мы у неё когда покупали, интересовались, она сказала: «у вас там всё ручное, он всё делал вручную». Вот это уж давно. Давно. — Но дом послевоенный? — Конечно! Конечно! Дом послевоенный и он всё вручную это делал.

Я отхожу на пару минут в сторонку заснять-таки резьбу, от которой отвлёкся на разговор, и оборачиваюсь к хозяйке, вспомнившей о моих словах, что прямиком отсюда я еду в Елец.

— В Ельце таких домов с наличниками вам будет особенно много! Правда, Николавна? — Даа, — густым низким голосом отвечает запирающая соседние ворота крепкая дама лет шестидесяти в джинсовых шортах, футболке, с шарманкой на плече и удочками в руке. — Особенно в засосненской части, там полно! Там они все деревянные и красивые! А у нас тут один единственный дом.
— А почему ж так вышло?
— Ну во-первых, все дома пятидесятых-шестидесятых годов, — снова басит, собирающаяся на рыбалку дама, — когда бедность была. А он до войны построен, он в тридцатом году построен. У моего дома с тридцатого года купля-продажа, значит примерно они построены одновременно.
— Так он довоенный? — Да! Конечно!
— Да? А я думала послевоенный! — вступает в разговор хозяйка дома. — Вот я, Николавна, не знала! А мы-то покупали его, как построенный в шестидесятом!
— Да хватит тебе! — только машет Николавна в ответ. — Эти два дома… был вон там, Сундуковы его получили как коммунисты. Там жил дед…
— А мне-то она плела, что её дед тут резал… — это снова хозяйка.

Николавна на это только разводит руками, улыбается и ничего не говорит. Я заражаюсь её настроением и тоже смеюсь. Посмеивается и хозяйка дома, кивая и приговаривая: «Ну понятно, ну понятно». Николавна же продолжает своим чудным грудным и громким голосом:
— Он был секретарём райкома партии. Слышишь, я объясняю, как квартиры получают… Были кулаки и их коллективизация. Кулак — что такое был кулак? Который работал, вкалывал и получал как бы больше… имея при этом как и все одну лошадь. Или ещё кулачили как? — тут она (до меня это только к концу разговора дошло) использует слово «кулачить» в значении «раскулачивать», — три чугуна имеет? Надо кулачить!… Третий вариант вот Сундуков мне сам рассказывал: он был геодезистом, то есть там по средней Азии, и он говорит: «как кулачили в средней Азии, Казахстан? Имеет пять шесть жен, значит богатый» Короче… ещё вариант…

Тут она вдруг ставит свою шарманку на землю и, улыбаясь, выдаёт наконец причину, по которой столь кратко огласила нам перечень своих примеров: — Слушайте, я так с вами на рыбалку опоздаю! Это ж долго рассказывать!

Мы вместе с хозяйкой дружно смеёмся, она говорит, чтоб я уж отпустил Николавну, но я предлагаю пройтись вместе до реки: очень уж хочется понять кто, как, и главное почему, кулачил многожённых кулаков в средней азии, она однако видно всё ж решила покинуть нас, поэтому снова вешает шарманку на плечо, оправляет ремень и напутствует меня словами:
— Ты как поедешь в Елец, поедешь по дороге, увидишь много таких домов, красивых. Город Елец, он старинный город…
Тут я перебиваю:
— Ну Ливны тоже старинный, но нет же…
Послушай! — Громко останавливает она меня, снова нетерпеливо снимает шарманку с плеча, и резко ставит её на тротуар.—  Ну понимаешь, везде что-то строют, везде была коллективизация. Ведь везде рушили церкви? — она вопросительно смотрит на меня
— Ну? — нетерпеливо киваю. — Ну почему в Ельце было 33 церкви, осталось 13…

Тут она вдруг смотрит за мою спину, на дорогу, где как раз в этот момент особенно громко ревёт какой-то двигатель, и кричит: «Служу России, мой друг! Наловил рыбы?» Я оборачиваюсь, рядом с нами паркует свой мотоцикл парень лет, наверное тридцати, тоже с рыболовными снастями за спиной. Он глушит двигатель и тогда уже тише, насколько вообще позволяет этот мощный голос, она со смехом добавляет:
— Тут молодой, красивый интересуется историями и тэдэ и тэпэ и я ему рассказываю сказки. Венского леса!
Мотоциклист никак не выдает удивления и только спрашивает:
— Валентина Николавна, ты только туда или оттуда?
— Я иду туда только. Я путешественица-лягушка! — весело объявляет она, уже заводящему мотор мотоциклисту, и продолжает про церкви:
— У нас разгромили все церкви в Ливнах! Все! А в Ельце осталось 12 штук! По всей области еще остались. Болхов вот ещё Орловской области, там тоже город церквей! Там тоже была советская власть. Значит от населений зависит это всё? От местного! А не от советской власти! От людей просто! Понятно? Всё, пока!

#ВПоискахНаличников #Ливны #ЛипецкаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву