А весело-то как было!

— Чего у нас было тут? Рыбзавод был, деревообрабатывающий комбинат был… Ой, там у нас все были, и пекарня была, и этот… завод был… делали клюкву, картошку сушили… Винзавод был, так теперь только винзавод остался! И этот… маслозавод был свой, и пекарня была своя…Всё теперь, ничего нету…

В Весьегонск я приехал зимой и поговорить со мной отчего-то выходят только одинокие бабушки. Вот и эта — заинтересовалась и окликнула сама. Фотографироваться жалко вот отказалась… Наличники-то бог с ними — на её доме их видно никогда и не было, а вот её жаль, что не снял: колоритная была бабушка: маленькая такая, в валенках, в пуховом платке… Улыбчивая…

— Так а что ж всё позакрывали? — говорю.
— Так всё позакрывали… Теперь которы-куда… Нарушили, ремонтировать — не ремонтируют. Видел такое здание там? — она показывает в ту примерно сторону, откуда я пришел, поэтому киваю, — кинотеатр. Уж он сто лет не работает, а кинотеатр считатся. А ходить некуда детя́м. Вот они бегают полные дни туда… там нагадят, вот и все развлечения в этом кинотеатре теперь… Нету. Нету у нас начальника, хорошего нету. Вот дошло, что теперь мэрия есть, а никто дороги не чистит. Не посыпают, ничо.
— Ну может, — решаю я утешить, — сейчас же выборы будут, может что-то поменяется?

— У! — смеётся она, будто я анекдот хороший рассказал. — Ничо не поменятся тут. У нас все молчат. Все молчат. У нас депутатов нету честных. Этот… больницы нарушаются, главврач ничо не делает, врачей нету… Кто в Устюжну ездит, кто в Тверь… нету врачей! Вот у нас какой стал город. А всегда славился раньше…
— А чем славился? Я читал только, что ярмарка была тут большая до революции…
— Да, ярмарка! — смеётся она тихонько, — ярмарка и сейчас есть! Рынок!
— Не, не рынок! — улыбаюсь и я, — Была большая ярмарка… Из других городов приезжали!
— Ну было-было, всё было… Ничего не осталось у нас, ничего не осталось… Не на чего надеяться…
— Ну ладно уж, как-то грустно…
Она по девичьи смеётся в платочек, но не поправляет меня.

— А как раньше весело-то было? Теперь вот как, неинтересно нынче. Вот масленичная неделя, вот масленица была, как раньше! А весело-то как было!
— А сейчас? — не пойму я.
— Так ничего не слыхать ничего! Всё тихо. Вот завтра не знаю чего будет: завтра прощённо воскреснье, дак вот может туда выйдут, где мэрия, там теперь они будку-то сделали. А теперь там площадки нету, была площадка. Там гуляли, блины пекли, так было весело!
— Так может будут и опять?
— Дак может, может… Маленько так где-то потолкаются… такого чтоб весело-то уже не будет… И гармошки играли, и плясали, и чего только не было! Ой, весело было! Это раньше было весело. Теперь и молодым-то никуда не охота идти, молодые-то не идут никуда. Уж ладно мы, я говорю, мы-то всё уж пережили, всё. Вспомнить есть чо, а уж этим ничо нету… А вы туда не ездили ещё, на реку́-то?

— Нет, до реки ещё не доехал…

Тут дверь рядом с её валенками приоткрывается и из темноты дома показывается белая кошачья морда. Я вскидываю камеру.

— Тут кошечка у нас! — гордо заявляет бабушка показывая на неё, но та отпрянула от моего резкого движения. — У нас тут был Марат Михайлович, пёс еще был. Хороший был. А тут чо ещё надо: чтоб кошка и пёс. — И, приоткрыв дверь, обращаясь к невидимой для меня теперь кошке добавляет, — Муська, тебя сфотографируют ведь! Звезда будешь! Чё прячешься? Шевелится чо-та…

— А как её зовут?

— Да как… Муська да и Муська. Она шлятся везде у нас, бездомная. Вот придет, накормим… Я говорю: «Иди мышей лови! Хватит тебе сидеть-то!». Всё равно сидит полные дни. Полные дни сидит! Не хочет ничо делать, не хочет никуда! Ни мышей, ничего не ловит… Лентяйка! Загуляет, дак сюда полный выводок приведёт! В тот раз, прошлый год гуляла-гуляла, окотилась там, в другом доме. И нету — и нету, и нету — и нету… Потом как-то ведет! Троих! К нам. Откуда! Ну ка, говорю, ты куда ведешь? Где нагуляла, туда и иди, пускай воспитывают кто-то… Дак они, как эти были… дикари! Она где-то окотилась и никто не видел. И они потом вышли, только ещё стали глядеть и вышли, выползли… И народу боятся! У! Дак разбегутся сразу… Потом потихоньку-потихоньку сначала стала водить сюда, мы стали прикармливать… А потом куда-то девались, не знаю. Растащили наверно их…

⠀
Я пытаюсь позвать Муську по имени, но та ни в какую. Наконец распрямляюсь, собираясь прощаться.

— Ладно, — говорю, — не буду я вас задерживать…
— Дак а задерживать чего!  — смеётся она снова. — Я-то всё похожу, погуляю, вот и вся моя работа. Не ходят ноги, не ходят, миленькой. Я не хожу сейчас никуда. Погуляю маленько на крылечке и домой. Не держат ноги никак. Этот… Отнялись ноги. Не то что там, болят, а не идут. Не устоять на ногах… Я вот этот… Рассказывали про женщину в Абхазии, она 151 год прожила. Она зарядку начала делать в 75, как я. Но она там не работала, что-то там врут мне кажется… А мы как вкалывали, дак ууу… Там и фруктов и них, там фрукты… А мы-то чё видим? Картошка? Ничё больше не видим. Там всякие фрукты, а у нас ничё нету, я говорю, нету… Пока были молодые мы всё, и щавель ели, и всё-всё-всё… Побежим в этот… как его, на поле, наберём гороху, и вот сидим-едим! Тогда было всё чистое! Сейчас дожди-то пройдут, так всё зеленое! Вода и то зелёная! Что там валится? Теперь боюсь я и грибы есть: грибы-то и то не знаю! Всё отравлено… Всё отравлено теперь… Ну ладно, миленькой, давай, давай, иди погуляй-то…

⠀
PS Разговор этот произошел в Весьегонске, но поскольку я ни бабушки этой не снял, ни даже кошки, то на фотографиях — дом из деревни #Палюшино Ярославской области.

#ВПоискахНаличников #ЯрославскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Разве это вообще может нравиться?

…Полная такая бабушка, лет семидесяти, в белом платочке, серой вязаной, поверх белой футболки, кофте, в цветной юбке и галошах (май-месяц), проходит мимо этого дома с тележкой, на которой подпрыгивают два серебристых столовских бидона. Бидоны, судя по гулкому стуку, пустые, идёт, значит, налегке. Почти поравнявшись со мной, но не заходя в кадр, ради которого я её и ждал, не выпуская из рук тележку, останавливается и зычно, с противоположной стороны улицы, обращаясь явно ко мне, так как на улице больше никого и нет, кричит:
…— Вам чего, молодые люди?
— Наличники, — так же громко говорю, — красивые тут у вас!

— Чего? — говорит она таким тоном и делает большие глаза, будто я сказал, что невидимого марсианина фотографирую прямо сейчас. — Они ж все одинаковые тут! Все на одно лицо!
— Да ну вы что, двух одинаковых не найти! Неужели вам не нравятся?

— Нет.
Она ставит тележку, поворачивает к дому, пристально смотрит, поправляя выбившиеся из под платочка волосы.
—  Нет, — повторяет она, — не нравится. Как-то гармонии нет, вкуса нет, понимаете? Они очень аляповатые, вы не видите?

Я, удивлённо:

— Ну так в этом же и интерес: это как бы такое наивное искусство…
— Вы считаете? Этот псевдорусский стиль с татарскими этими узорами, перегруженный этот верх… цвета эти — тут я вообще промолчу!

И, подхватив снова тележку, загрохотав бидонами по трещинам асфальта, напоследок фыркает:

— Кому это вообще может нравится-то?!

#ВПоискахНаличников #ЯрославскаяОьласть #Тутаев #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #инстаграмчитать #деревяннаяАрхитектура #Книжка #Книжки #Чтиво #Чтение #Читаю #ЯЧитаю #ЛюблюЧитать #nalichniki #наличники #челябинск #деревянноезодчество #домоваярезьба #window #русскаяархитектура #wooden #oldrussianhouse #oldhouse #ornate #oldbuilding #russia #архитектура #порусски

Выше Ивана Великого и круче Рыбинска

…— За старыми домами? Это надо походить. Тут весь лягушечий посад ещё остался. Ну это… походить надо. Ну и в деревни вот… Тоже..
Полный довольно, белобородый мужчина, прогуливающийся с голым торсом и полуторалитровой бутылкой пива, охотно взялся рассказывать о сохранившихся деревянных домах, но споткнулся я об его повествование в самом начале:


— А Лягушечий посад — это где?
— Ну центр… Лягушечий посад. Ну спросишь там… В карте не смотри, там нету этого…
— Это историческое название что ли?
— Да. Когда строить здесь начали, в шестидесятых годах, здесь было болото. Там — он показывает куда-то вдаль, — идет промышленная зона, там ангар… ну короче там сзади, вода вон до сих пор стоит… да… такое вот лето  — и воды вон скока стоит. И картошка там всё. Туда дальше вообще всё…  — тут он делает паузу и на секунду прикладывается к бутылке. — Так вот с того, что было болото и лягушки, так и пошло. Здесь же посады были…
— Посады? Это в смысле… — начинаю вопрос я, но досказать не успеваю.
— Посад это улица. — обрубает он столь нетерпеливо, что я даже удивляюсь такой резкости, —  по старинному оно так. Как бы поэтому… по истории это же поселение. —  он делает акцент на слове «поселение» прикладывается к горлышку уже надолго. Затем выдыхает тяжко, вытирает рукой усы, смотрит на свет сколько осталось и продолжает. — Здесь своих населенных пунктов… верней… как их на… — икота пробивается и не даёт ему договаривать слова — назвать… как бы ру… русских нету… здесь жили…

— В смысле ссыльные что ли? Привезли и поселили?
— Не… нет! Они сами приходили! Поселениями… Есть даже фильм, вот когда Ростов Великий вот это… образо… вывался… вот это прочее-пятое-десятое, князь этот, Владимир… Это было поселение как бы… Там ещё дальше, вот поедете за деревню… — он тяжело сглатывает, давя отрыжку, выпивает ещё несколько глотков, — за деревню… там будет поворот на.. это… на… налево и вот если там…

Однако в этот момент внутренний навигатор похоже капитулирует перед алкоголем и маршрут заканчивается бессильным:

— короче надо историю смотреть. Из книжек здесь очень это… это же колокольня она бо… большое значение вот имеет, а делать ничо не делает. Она ж оказывается выше колокольни Ивана Великого в Москве.

— Да ладно!

— Да — с гордостью распрямляется он. — Она сто с лишним метров. А колокольня Ивана Великого — «я никогда не думал, что двузначное число можно произнести настолько уничижительно» — восемисят восемь. Её разрешили построить только с тем условием, что она будет ниже той… Ивана Великого.

— Ну? — нетерпеливо требую я. — И как?
— Так вот поедите — посмотрите: она построена в низине! Все колокольни, все церкви, они строились на холмах! На возвышенностях. И вот она… а она построена в низине! Тут же какое богатое село было. Тут, знаете, каменных домов было больше, чем в Рыбинске. Восемьдесят каменных домов было уже в начале прошлого века!
— Двадцатого?
— Девятнадцатого! — воздевает он палец к небу. — Здесь вот тут… Собсна говоря, у меня дедушка, царство ему небесное, он на колокольню эту лазил. Она ж горела два раза! Он там… Там часы были наверху! И на последнем ярусе… — он повторяет, словно желая подчеркнуть важность этих слов, — на последнем ярусе, жили монашки. Они вот кажное утро туда подымалиса и спускалиса. Она когда загорелась, дед их спасал. Лестница-то была деревянной, они обгорелиса. 


Тут он, словно горн, поднимает бутылку к губам, да так надолго, что я начинаю задумываться, не забыл ли он, часом, обо мне. Бутылка заканчивается, он тяжко вздыхая ставит её на землю и тут же достаёт из кармана большой пакет с тыквенными семечками, за которые сразу же и принимается, поминутно отплёвываясь в траву.

— А в какие годы колокольня горела? — спрашиваю.
— Я так не помню… Да я маленький был… И вот это тоже со слов… это болото всё и называется Лягушечий посад. А на карте нет.
— То есть, выходит, что нигде, ни в каких картах этого названия нет, а местные все знают?

— Да, но, вот… ммм… эта… потом… ммм…

Он ещё несколько секунд издаёт какие-то малопонятные звуки, однако всё же собирается с силами, трясёт головй и продолжает:

— Потом вот эта… М… Мо́логская вот там вота улица, Мо́логская. Ну Мо́лога.

— Это в честь речки?

Отрицательно качает головой и пальцем строго так вправо-влево:

— Речка была не-не… Речка называется… Называлась… Это щас она — Он снова начинает икать — называется Са… …ра. А она называлась просто Ра! А потому что здесь были поселения, здесь жили народности малонаселенные! Угоро-финские! И они относились… Почему вон тут все названия здесь такие замудреные? От там едешь улица… не, не улица, а река название там… как бы… Ки-не-шма! Там всё…  Фино-угорское! — было видно, что он силился подобрать правильное прилагательное, сполна описывающее всю замудрёность названий, и явно радуется найдя нужное. — Здесь была царица какая-то, правила. А основатель этого селения, как бы практически всего… Вот там церковь вы проехали… Мимо кладбища… Вот как заходите на кладбище, там будут камни такие стоять, перед этим… основатель как бы этого Поречья… У него кстати был каменный забор, у этого монастыря… — почему-то вдруг воспоминает он. — А основатель его Эмильянов.

— Емельянов?
— Да. Он какого-то тыщу семсот уже такого… и его улица, верней переулок, есть в Москве. Он занимался мануфактурой. У него магазины были, целая улица. И где? В самом центре, где Арбат! Во.. В том-то и дело. А основатель этого завода, знаете? Это же француз основал! Он назывался завод душистых трав. Цикорий здесь сушили. Здесь котлы были привезенные с самой Франции, ну… А этот француз, ему Петр Первый сказал здесь построить завод. Он это место… типа для Катьки, как её дача была. А француз… С этим французом Коркунов был его заместитель, который в то время имел… это он потом уехал на юг, а тут все помнят — начинал он отсюда.  Так он считался тут богатым, у него было пять тысяч рублей! Он считался самым богатым.

Некоторое время он молча очищает семечки ест их. Я в своё время так и не освоил эту хитрую науку, а он довольно бодро чистит: чувствуется, что за его спиной этой шелухи уж если не Эверест, то Казбек-то наверняка.

И вот здесь делали цикорий, вот это всё прочее, травы вот эти лечебные… А там вот по улице почему вон есть конский поворот? Там стояла сотня Куликова. Генерал Куликов. Он выиграл во Французии… Ему Катька отписала тут… Ну и у него там целая конница стояла… Здесь дохера интересного! Ну эт надо… — он фокусирует глаза на мне и, видно вспомнив о важном, почти кричит, — здесь же музей же есть! В музее там наличники кстати тоже есть! Вот улица.. эмм… эта… как её… ну… Ну башня, от неё едете налево, оттуда направо… едете там прямо, там поликлиника, а после неё детский садик.  И там как раз, вот есть этот музей. 

— Краеведческий? — логично уточняю.
— Огородника! — передразнивает он меня.

— Почему? — смеюсь.

— А потому что здесь вот огурцы, здесь вот вся эта рассада отсюда пошла по всей стране. Отсюда же Пётр отправлял всех местных в Голландию учиться. Огородному делу, ну! А краеведческий в Ростове есть, потому у нас — «Музей Огородника». У нас здесь весь посёлок, если один вот родня, то целая улица она будет родная, понимаете? Если фамилия одна, то хоть через дом, хоть на другом конце — а всё если Куликовы, то они мне родные, моей там какой-нибудь тётки, а её сын уже троюродный и пошло-пошло…
— Куликовы? — переспрашиваю, — Это вы от того самого Куликова?

— Нет… Вот мы тоже считали, что от того самого. Нет, не того. Тот генерал сам по себе.

— А то приятно такого предка-то поди иметь?
— Хм… — Мечтательно как-то произносит, —  может быть. Кабы  вот не дед мой, царство ему небесное, он же сюда приехал. Кабы переселенец считается.

— А откуда?
— Не, не знаю. Не знаю. Ладно, пойду я. А то чего…


PS В разговоре речь идёт о селе Поречье-Рыбное Ростовского района Ярославской области. Но разговор этот состоялся в соседнем селе Огарево, поэтому наличник на фотографии оттуда.

PS2 Колокольня в Поречье-Рыбном на самом деле имеет высоту 94 метра (Иван Великий 81), и считается самой высокой колокольней, построенной не в городе.

#ВПоискахНаличников  #ЯрославскаяОбласть #ПоречьеРыбное #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Обо всём сразу!


…—Историю дома никто не расскажет… Ну как, ну? Я объясню ситуацию: вот немцы были тоже… как бы пришли на территорию, и вот.. мой свёкор, оставив четырёх детей на попечении кого-то, мать умерла — жена, и его забрали в армию, защищать. И вот он попал в плен на Украине. Или в Украине, сейчас принято говорить… — она делает паузу
— Ну не суть…— подбадриваю я.

Энергичная, бодрая такая женщина — пожилая, но язык не повернётся назвать её бабушкой — вышла мне навстречу из дома, несколько минут назад, объявила, что много лет любит деревянное зодчество и особенно наличники. На этом мы с ней сразу нашли общий язык, и я к этому моменту уже успел подарить ей, изрядно правда просроченный, календарь. 

— Так, послушай, я вспоминаю… — живо укоряет она меня.

— И вот он бежал оттуда, с двумя ещё… они там голодали, чего-то ели, корни уж там выкапывали или что, кто теперь знает, три недели вроде бы скитались… Ну выбрались, как-то выжили тоже. Их прямо с линии фронта в лагерь всех отправили. Это тогда не знал никто в семье, уже после узнали, когда, в девяностом году уже говорить можно стало про это… А так вот, что я говорю… бабка… тётка, то есть, хозяйка этого дома, была жена его дяди… вот… И она рассказывала, вот немцы друг от друга глянут — ну дети, четверо… глянут и шоколадки совали! Вот тебе и всё, понятно!

— В смысле, чтоб не видели другие?
— Да, чтоб не видели… И нельзя сказать, сознаться… ведь это политика! Это война, это кто кого победит, кто кого защитит… С какого ты года, сынок?
— Восьмидесятого, а что?
— Ну восьмидесятого… правильно, ити ж твою налево! Да ты не застал! И слава богу, сплюнь, повезло тебе! А что будут тебе рассказывать, что хорошо было, ты не верь никому.
— Ну это само собой, — весело подтверждаю я. — А он из лагеря-то вернулся потом?
— Что ты! Что ты! Никто из них не вернулся. А как они там уж на самом деле, это же всё история, это же надо копаться в документах… А копаться в документах не всем дано… Это я понаслышке, так… ладно Ванечка, пошла я…
— Всё, всё, не буду отвлекать… А вас-то как зовут?
— Валентина! Сильная и смелая в переводе с латинского языка! — она улыбается и гордо приосанивается, говоря это.
— Ого, я запомню! – не могу сдержать улыбки и я.
— Слушай! — Она уже почти скрылась за калиткой, но вдруг решает вернуться, — А получается, что вот ты фотограф, потом размещаешь где-то фотографии да?
— Ну да, на сайте музея, в соцсетях…
— А вот я по телевизору смотрела, это… В Вене музей этого показывали… то ли Либхнета, то ли… ну короче… он собирал с женой… все художники там у них, и они организовали музей… организовали…
— Свой прям музей?
— Свой, а как же ещё? Ты не слышал? Она уже бабка старая, старше меня… Короче говоря, он по-моему после смерти…

Тут она начинает листать календарь, а там на первой странице моя фотография и имя с фамилией. Это, очевидно, коренным образом меняет ход её мыслей.

— А ты татарский знаешь?
— Неее, — озадаченно тяну я.
— А что ж так? Слышишь, у меня очень хорошая знакомая, она по национальности татарка, ну вышла замуж, дети… Ну мы так дружим… Детей у них много было, и вот сейчас вот на данный момент, сын у ней (он вечно сказки какие-нибудь выдумывает) говорит, Дина, а как там что-то будет по вашему, по татарски? А она кричит: «Паша! Да какая я татарка? Тогда никто татарский не учил язык! Тогда вся страна говорили на одном русском языке!» Потом поехали мы за границу с ней, ну с ними… а там, ну таможенник их, смотрит: «Вы из России? Русские значит?». Ну спрашивает эту, «ваша национальность», всё вот это. А она так гордо говорит, слышишь: «татарка!» Понятно? Так что, Ванечка, пока! Пошла я, а то долго буду рассказывать, а дом за меня никто не приберёт!

PS На фотографии не тот дом, о котором шла речь в разговоре, так как на том резьбы не было совсем.

#ВПоискахНаличников #ЯрославскаяОбласть #РостовВеликий #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #архитектура

Голубоглазая с косой

…— Тут у нас соседи жили, соседи, уехали не знаю куда, кажись дом не продали, не знаю. Навроде осенью что ли, я стучусь-смотрю: ба, а листья-то не убраны, всю дорожку закидало. Я в окно, а тю-тю: пропали. И когда-чего, то неведомо… Я так за домом присматриваю, вот вышла, чегой думаю смотрит человек. А вы значит по деревянным этим?..
— Да, я фотографирую наличники, собираю коллекцию для музея.
.

Бабушка появилась минуту назад из дома позади, бросив, видно, какие-то домашние дела: на ней голубой фартук, через плечо серое застиранное полотенце с голубыми же полосками. Дополняет образ седая коса из-за спины с вплетённой на конце голубой лентой. И глаза серо-голубые, ясные, прозрачные. Запоминающиеся глаза.

— Ну я слышала-слышала, сейчас собирают утюги, старые вещи, приходили ко мне тоже спрашивали, я отдала сундук, потом на свалке его нашла: наверное не пригодился им. Ну чего ж, я взад забрала… Тяжелый сундук, хороший. Доперла́ еле. Еле доперла́.
— Назад забрали? — удивляюсь я.
— Ну а чего ж пропадать? Хороший сундук, сто лет ему в обед. А может и двести, кто знает-то. Хороший ещё сундук, постоит.
— А что красивый сундук? Расписной?
— Да какой! — она смеётся, — обнаковенный сундук. Тяжелый только.

Она снимает полотенце, как-то по особому, осознанно, не торопясь, вытирает руки.

— А наличники кто-то из хозяев резал, не знаете?
— Нет, не они. До них. До них. Они дом не так давно купили. Они брат с сестрой из Москвы. Вот Андрюша тут жил, женился, четверо ребятишек у них было. А сестра к нему приезжала из откуда не помню. Но тоже где-то у нас. У ней целый выводок, они как приедут, тут устраивали… Ой я ругалась за них… — вспоминая это, бабушка по доброму так улыбается, что не могу не улыбаться и я. — Все бегают, коленку разбила маленькая, слёзы-крик, ой…

Вдруг она серьёзнеет, и доверительным полушепотом мне сообщает.
— Они, наверное к матери все уехали. Я думаю. Вы их через неё найти сможете.
— Да я больше про наличники, — поддерживая загадочный тон с улыбкой отвечаю я.
— А, ну да, ну да. Но если захотите найти — она продолжает, хоть это мне и не пригодится — у них мама в Москве жила. Старенькая. Муж умер у ней давно, какой-то был… шишкой ещё в те годы. До Ельцина ещё умер, бардака хоть этого не застал. Ну вот. Мне Андрюша рассказывал. Я ему: «Ты чего мать-то не заберёшь, одна она там!» Вон у меня не осталось никого, мне куда — пропади, да сдохни, а у тебя дом, ты б забрал. А он такой: «Её поди забери! У ней там пять комнат и поликлиника. И лифт. И из театров она не вылазиит. А тут ей чего?» Газ вот сколько лет, как провели, дорогу всю перекопали, так и бросили. Тут у нас грязища по колено. Это сейчас ничего… Ну вот… А она, говорит, плачется, что мы к ней не едем. А ну куда я, говорит, со своими, чего им там? Им воздух нужен, они привыкшие.

Неожиданно к нам подкатывает грязный УАЗик, из окна высовывается красное широкое лицо водителя в камуфляже, спрашивает не видела ли она сегодня Серёгу. Неуловимо как-то изменившись в лице и став совершенно вдруг обычной рядовой бабкой, отвечает она, что с утра в окно видала, но куда шел, не знает. Водитель бьёт по педалям, УАЗик рвёт с места, паркуется через несколько домов, водитель, шумно хлопнув дверью, исчезает за воротами.

— Шальной меремьян… — качая головой замечает бабушка и, преобразившись, с загоревшимися вновь глазами продолжает рассказ:
— Ну вот… Мать там одна, а он с сестрой тут, и не едут. И вообще родня к ней не едет никто. Ну и вроде он уговаривал её продать ту квартиру в Москве и перебраться к ним. Она ни в какую. А потом вдруг согласилась. Андрюша тут гоголем ходил, мне докладывал: «Уговорил мать!». Я — чего? Он рассказывает. Квартира-то в Москве большая. Он вроде того как посчитал, что да сколько, понял: у нас полгорода купить можно. И купил ей.. — тут она делает драматическую паузу и торжественно глядит на меня, — замок в Польше! Четыре этажа и парк с фонтаном! Только там навроде правила есть, что, мол, один день в неделю надо всем желающим замок открывать и экскурсии вроде… А у ней какие-то польские корни. Она всё: давай в порядок приводить, пруд-парк поднимать, язык учить взялась — это в семьдесят лет! Андрюша семьёй к ней на всё лето ездил, рассказывал мне потом сказки про тамошнюю жизнь. Так она, — тут бабушка снова доверительно наклоняется ко мне и торжественно улыбаясь сообщает, словно страшную тайну, — она там нашла себе садовника и ещё замуж там вышла. По католическому канону в первый раз: вроде как у них прежний брак и не считается там.

Потом оглядывая снова дом и улицу вокруг она со вздохом замечает:
— Так что, помяни моё слово, что уехали они туда насовсем.

И, будто вспомнив обо мне, и словно сделав круг, тихо, как-то обесцветившись во всём своём облике, она добавляет:
— Вот я за домом и присматриваю, а то вдруг чего… Вышла: чегой, смотрит человек, может знает чего…

#ВПоискахНаличников #ЯрославскаяОбласть #Любим #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #инстаграмчитать #деревяннаяАрхитектура #Книжка #Книжки #Чтиво #Чтение #Читаю #инстурист #ЯЧитаю #ЛюблюЧитать

Ограбление, пожар и резьба ногами


В одном из сёл Ярославской области подхожу к красивому, но, судя по всему, брошенному двухэтажному дому с наличниками. Половина стёкол побита, дверь на одной петле болтается, ступени крыльца заросли крапивой по колено. Рядом с ним, на лавочке, три бабушки в платочках. Та что слева — самая молодая наверное — с палочкой, у правой — самой старшей, судя по всему — за спиной, прислонённые к забору, стоят костыли.

— Извините, — говорю, — а это не ваш дом?
Смотрят на меня непонимающе, щурятся: я с солнечной стороны.

— Это не ваш домик случайно? — повторяю громче и ухожу в сторону от солнца: так снимать мне будет неудобно, но они хоть меня разглядят. — Наличники хотел сфотографировать.
— Фотографируй, чего ж, — медленным скрипучим голосом, прерывающимся на каждом слоге, отвечает бабушка, что с костылями. — Ты это… Крикни хозяевам…
Я замечаю, что два окна первого этажа завешены какими-то тряпками и за ними, вероятно всё же кто-то живёт.

— Да он просто с улицы сфотографирует, — более твердо, отвечает ей та, что с палочкой. — Чего спрашивать-то?
Средняя бабушка поворачивает голову то к одной, то к другой, то на меня, молчит.

— Спасибо, сфотографирую!
— Правильно-правильно, красивые. — одобрительно кивает опять та, что с палочкой.
— Красивые! — эхом повторяю я. — Тут-то, я смотрю, уже нет. — показываю на соседний дом.
— Нет, уже нет. Мы пластиковые-то теперь делаем, а эти выкинули. А неправильно.
— А почему выкинули? Красивые же?
— Да что это, они такие же, хорошие, выставили… — начинает она издалека, но её прерывает старенькая, что справа.
— Да дело-то не в том! — она сильно о́кает. — Дело-то не в том, — повторяет она своим прерывистым голосом, — что у пластиковых-то окна больше!
— Да! — переводит мне левая (средняя бабушка так и крутит головой туда-сюда не издавая ни звука) — А эти-то не подходят наши, они малы, узки уже. Наставишь, а уже мы не умеем подгонять, рисунок-то если подогнать.
— А эти, — снова вступает правая, — вырезаются ногами на станке…

— Ногами? — не понимаю я.

Тут снова приходит на помощь младшая, что с палочкой:
— От швейной машинки педаль-то знаешь? — Я киваю. — Вот к ней наверх к палке идёт такая… не знаю.. струна… А на ней этот… как его, лобзик! — она показывает руками конструкцию, а я вспоминаю, что слышал от ней кого-то из мастеров: под потолком горизонтально крепилась тонкая жердь, работавшая как пружина, к ней вниз опускалось действительно что-то вроде струны, на которой крепилась пилка. Приводилось это всё в движение педалью, а мастеру оставалось только вращать деталь, задавая направление реза.

— Этот горел дом. — прерывает мои размышления правая бабушка. — Это мой был дом раньше-то. Был хороший плотник молодой. Дом совсем сгорел. Совсем сгорел.
— Как совсем сгорел? — не понимаю я.

— В 55-м году. — добавляет левая. — Кто-то поджёг. Новый дом. Только выстроили, ещё не въехали в него. Ушли на работу в ночь, его и подожгли.
— Ничего себе…
— Подожгли, — продолжает она, — паразитов много на Земле. Вон я с этими… внучатами, на улице Куйбышева нянчилась пока… (Уехали мои родители поработать в Москве, дом хотели расширять, делать, и денежки надо). Ну вот, они уехали, мы договорилися, что я посижу с ними. Ну вот. Пока я сидела с ними, у меня дом-то обокрали. Всё вынесли.
— Ого, — говорю, — это когда? Это при советской власти так что-ли?
— Да какой! — машет она рукой, — позапрошлый год… прошлый… Да, прошлый!
— Сейчас много гуляет… — значительно добавляет скрипучая бабушка.

— Ой… — вздыхает первая — выкопали все рельсовые столбы…
— Зачем? — я опять не пойму о чём речь.
— Здесь у всех в огородах-то столбы-то рельсовые. — поясняет она, но мне это всё равно непонятно.
— А выкопали их зачем?
— А сдавать. На металл сдавать. Да это наплевать. — она скрещивает руки на груди, словно показывая, что ей действительно это уже не важно. — У меня уже успокоилось немножко здоровье-то нарушенное из-за этого дома…

Она продолжает без паузы и не прерываясь, но я вдруг понимаю, что это совершенно другая история:
 — Вещи продавали, диван-кровать новый продал… Это у меня сын: привёл б..ёшку сюда c собой, любовницу, извини за выражение, вот они пили-пили, пенсию его пропили — не хватило, надо где-то денег доставать, вот продали диван-кровать, стол красивый… У меня стол-то кухонный-обеденный, на две сто́роны раскладывался, а это, плита-то, она как под мрамор сделана, резать это… Да хороший был, мы въехали только в него, всю мебель новую почти купили! И вот это, всё и продали…
— Как же вы теперь без стола-то? — спрашиваю. Правая бабушка почему-то посмеивается на мой вопрос.
— Да я уж у кого-чего беру. У кого-чего беру. Без стола-то. Вот я уж в другом доме-то живу. Нешто мне с ними?…
— А они так и пьют?

Тут уже смеётся и та, что рассказывала о сыне:
— Дак она удрала: я её выгнала, я её отлупила. У меня тогда нервы-то поднялись… Ну всё, здоровья-то вот нет теперь…

Неожиданно, видимо вспомнив, что я спрашивал про наличники, правая бабушка повышая скрипучий голос, поворачиваясь к дому, но обращаясь по прежнему ко мне говорит:
— Да ты крикни просто (тут она громко в сторону завешенных окон кричит): «Женя!»
— Да ладно тебе, пусткай фотографирует, ему окна нравятся, рисунки! — вступается за меня рассказчица. — Фотографируй, чего…


Друзья, если вы ещё не успели заказать себе футболку, толстовку или свитшот с наличниками, то времени осталось до полуночи в ночь на субботу, поспешите. Кстати там теперь и эко-сумки появились!
https://planeta.ru/campaigns/okno2018

#ВПоискахНаличников #ЯрославскаяОбласть #РостовскийРайон #Лазарцево #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Дом любимой бабушки

Дом любимой бабушки…В Москве себе трудно представить диалог с мальчишкой пяти-шести лет, вне присутствия родителей, в небольших же городках Брянской области — запросто:

— Привет! — Бежит ко мне навстречу коротко стриженный мальчишка в шортах, подгоняемый пытающимися укусить его за пятки двумя щенками. Подбегает, останавливается. Мгновенно забыв о ногах парня, останавливаются и щенки. Один кусает другого за ухо и вот они оба уже валяются в пыли урчат от удовольствия: так им хорошо.
— Привет! — говорю.
— А ты фотограф?
— Да, — улыбаюсь.
— А щенков сними наших! Их Рима и Рома зовут!
— Запросто! Это мальчик и девочка, да?
— Нет, две девочки. Просто одна чёрная, а другая рыжая. Рима и Рома. Я им так назвал просто.
— Хорошие такие…

Я присаживаюсь на корточки, щенки, на мой взгляд совершенно одинаковые по цвету, тут же подскакивают ко мне — малыши совсем, может месяц им, шерстяные шарики — сначала ластятся, потом, осмелев, начинают, смешно подпрыгивая, легонько кусать ладонь. Через полминуты и это им надоедает и они снова роняют друг друга в пыль.

— Они всё время кусают друг друга, — замечает мой собеседник. И тут, словно опомнившись, переходит вдруг на вы, и спрашивает — а зачем вы всё фоткаете?
— А я окошки резные красивые снимаю. Вот у вас тоже сфотографировал (на фото другой дом).
— Разбил кто-то,— невпопад про себя вдруг говорит он.
— Что?
— Разбил кто-то. — Уже громче и показывая на окно своего дома, показывает мальчишка.
— О, — замечаю, — действительно разбито. — А как это?
— Не знаю, треснуло. Зимой. Холодно было. Я и заболел потом. Уколы делали. Долго-долго. И кашлял.

Щенки вдруг обнаруживают на моих ботинках шнурки и, как договорившись, упираются передними лапками каждый в свой ботинок и тянут шнурки в стороны, словно пытаясь их развязать. Мальчишка хохочет. Один щенок бросает начатое и отходит, второй настойчивей, продолжает.

— А это, — спрашиваю, — Рима или Рома?
— Рома! — Уверенно говорит парень. — Она рыжая. А когда они вырастут их звать будут Манжета и Чери.
— Как?! — давлюсь смехом я. — Почему Манжета?
— Ну это взрослые имена. А мне, — вдруг добавляет он, — скоро будет семь лет. Летом. Только я в школу не пойду, рано ещё.
— Почему рано?
— Мама сказала, что детям нельзя одним дорогу переходить. А школа вон там. Так что я школу не буду ходить.
— Ну так мама же тебя проводит наверное.
— Нет, я большой уже, я в магазин один хожу. А зачем вы окошко пере… — он пытается сказать «фотографируете, но выходит что-то вроде «перетафируете»?
— Это для музея. — Я достаю из кармана открытку с тремя окошками, протягиваю ему. Вот видишь разные окошки тут, я изучаю какие бывают.
— А я на выставку бабочек пойду! — Вдруг на своей волне замечает мальчишка. — Это вон там, идешь в музей. Там будет.

И тут, словно вдруг заметив, что я с самокатом (я бросил его на обочину, когда они подбежали) спрашивает:

— А почему у вас такой самокат большой?
— Ну так и я большой!
— А он заводной? Тут у парня был такой. Там есть еще сидушка. И толкаться не надо.
— Нет, этот обычный, надо толкаться.

И, уже собираясь уезжать, решаю спросить:

— А ты где-нибудь видел тут красивые резные домики такие, чтоб с окошками?
— Тут нету нигде. У меня у бабы есть.
— О, — радуюсь, — а где она живет?
— Она далеко. В Любиме. — Тихо произносит он. — У неё такое вот окошко, только голубое — и он показывает мне на моей открытке наличник, снятый километров за тысячу километров отсюда, в Любиме, Ярославской области.
— Ну ты, — говорю — даёшь! Это это окошко как раз из Любима! Что, прям такое же? — Я пытаюсь понять, как этот гениальный ребенок мог так запросто определить географическую принадлежность наличника.
— Да, это моя ЛЮБИМАЯ баба. Она Брянске живёт, туда на машине ехать надо. Ну пока! Рима, Рома! Пошли!

#ВПоискахНаличников #Любим #ЯрославскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Грузинское вино

Заглядываю через невысокий заборчик: наличники интересные, а рядом мужик дрова рубит. Я радуюсь когда есть кого спросить, причем именно когда человек один: несколько человек словно вирус передают друг другу по воздуху мысль «чужак=опасность» и умножается эта мысль с каждым взглядом друг на друга. А с одним договориться всегда проще. Хотя бывает, что и один человек отказывает снимать, но тут уж и поговорить интересно, узнать что, да почему. А там и уговорить может получится.

— Дом старый. Я и не помню какого года. Дореволюционный. Я вот тут буду летом всё обделывать. Да вы пройдите сюда-то.

Говорит он напирая на «о», что вообще-то для Ярославской области не совсем характерно. Сухой, крепкий мужик, лет ему, наверное шестьдесят. Дрова колет так напористо, резко, а говорит очень тихо, с уверенностью в голосе, с силой. Каждое слово как будто бы весит что-то. И падают они.
Я захожу. Калитка открывается с трудом и почему-то только на треть, протискиваюсь.

— Да на себя, — поправляет меня хозяин. Понимаю, что открыл калитку не в ту сторону. Извиняюсь, подхожу к дому. Он машет рукой — бывает, мол. Из-за забора не было видно фундамента, который, оказывается выкрошился уже.

— Карнизы вот тут угловые сделаю, показывает он. Я это всё отдеру — показывает на обшивку — тут залью. И брус… вырезку сделаю на нем, на брусе, «ёлку». «Ёлку сделаю» и вставлю вот так, на угол.

Он дополняет свои слова жестами и я понимаю что он хочет взяв брус, выбрать по всей его длине четверть объёма, и поставить брус вертикально на угол дома, чтобы доски обшивки вошли в получившийся паз. Интересно должно выйти: я, пожалуй, не видел ни разу, чтоб по углам дома брус стоял бы вертикально. Получится как на старых домах шелом на крыше дома клали — только на углу.

— А зачем так сложно? — спрашиваю.
— А чтоб углы не продувало. Сейчас же ты чё… старое всё… Уж дому то скока! Хочу его оббить, обколотить.
— Сайдингом или тоже так, деревом?
— Сайдингом — не-е… и вам не советую никогда. Дом, я вам скажу — я всю жизнь строю — дом должен дышать! Этот пластик, пластик ставят… — он хоть спокойно говорит, тихо, но нажимает, чувствуется сильное его недовольство в этом «пластик ставят». — Вот, покрасил и всё. Дерево! Очисть и закрась, всё. Дом должен дышать. Он должен дышать. Дерево же.
— Я всю жизнь строю. А сейчас придут к всякой хрени. Сайдингом-пластиком! Дерево должно быть. Я б уж давно так перестроил. Я нутро-то уж переделал, и хозяйке говорю: «Вы не закупоривайте дом. Не закупоривайте. Ты вот утром встал, воздух должен быть свежим! А не то, что там.
— Но ведь сейчас — я выступаю адвокатом дьявола — как люди хотят? Покрасил и забыл. И чтоб на сто лет. Тоже можно понять.
— Но! Сейчас краска не держится. Это раньше была краска. Сейчас эта нитра, она отлетает. Самая хорошая краска это масляная. Масляная. Она впитывает в дерево и держится на дереве. Сейчас не делают такой краски, сейчас всё нитра. А она постоит-постоит и начинает лопаться. Она не впитывает в дерево.

— Слушайте, а вы в этом доме, ну ваша семья, живет с тех пор ещё?
Он отрицательно качает головой: 
— Здесь жил грузин тридцать лет назад. Мы с ним тут пили. С грузином с этим. Но! Я у него — до сих пор вспоминаю — рецепт не взял. Он меня позвал… Он приехал шабашить сюда. Гиви. Такой здоро-о-вый: «Пайдём ка мнэ я выно сдэлал». Я: «Какое вино?» Он: «Вино!» Привёл меня, у него на втором этаже бочка стояла, и виноград. Раньше продавали. Простой покупной. Я — кружку, вторую:
— Ну чё, кампот какой-то сладкий!
— Пэй!
Я четыре кружки как долбанул — а был молодой, крепкий — сижу пьяны-ы-ый… Вот до сих пор, я вспоминаю, его, я рецепт не взял! Как он на простом винограде это вино? У него бочка прям стояла и он винограда прям кистями накидал, как-то заделал всё это… Ну он… в Грузии, у них это вино видать в генах, это они умеют. Как же это я у него рецепт не взял?

— А он долго жил тут, да?
— Грузин-то? Лет десять он шабашил… по сварке, по водопроводу. Но пьяница такой… Я говорю, я нерусских видал, они обычно непьющие, но этот был… А здоровый такой! Квадратный как шифанер. Голова огромная, как шар…
Мы ещё немного поговорили о том, о сём. Потом ещё снова про дом, опять грузина. И всё он сокрушался, что не взял тогда его рецепт вина, хотя уж лет-то прошло немало с тех пор. Наверное и правда хорошее вино было.

#ВпоискахНаличников #РезьбаПоДереву #наличники #nalichniki #русскаяархитектура #Климатино #ЯрославскаяОбласть

Друг по наличникам

…— Привет! — радостно машет мне мальчишка лет, наверное пяти или младше.
— Привет! — улыбаясь машу я ему в ответ и оглядываюсь по сторонам: в переулке кроме него, сидящего на трёхколёсном беговеле, нет вообще никого.
— Ты куда идешь? — продолжает он диалог.
Как тут, думаю, объяснить-то…
— Туда! — говорю, понимая, что взрослого такой бы ответ вряд ли устроил, но тут, наверное, в самый раз.
— Пока-пока! — машет он мне вслед с видом человека, выполнившего важную миссию.

Я машу ему, снимаю несколько домов в переулке оказавшемся тупиком, и минут через пять возвращаюсь той же дорогой. Тот же малыш, только уже не на беговеле, а в куче песка, сваленной здесь когда-то самосвалом, снова радостно машет мне, как только показываюсь из-за поворота. Он уже не один: в компании двух девиц помладше, вооруженных цветными совочками, одна из которых, не обращая на меня никакого внимания, похоже, собирается попробовать свой совочек на вкус. Подхожу ближе, он кричит:

— Ты откуда идешь?
— Оттуда! — использую я уже проверенную схему.
— Ну пока-пока! — он тоже похоже решил не придумывать ничего нового.
Потом поворачивается к девочке, хватает её руку, подносящую совок ко рту и хорошо так выговаривая «р», произносит:
— Это мой друг. Мама сказала песок не есть.

#ВПоискахНаличников #РезьбаПоДереву #Рыбинск #ЯрославскаяОбласть #ДомЦеликом #наличники #nalichniki #woodenArchitecture

Дом с драконом в Дурасове

…зимой заканчиваешь снимать рано, часов не позже пяти и, чтобы не терять время наутро, сразу перемещаешься в следующую нужную тебе точку, надеясь лишь только на то, что выбранные тобой (хотя по большей части Яндекс-навигатором) дороги не окажутся лесовозными, будут достроены, расчищены от сугробов и тебе не придётся включать заднюю, потому что «одумайся, Ваня, ты здесь застрянешь и тебя неделю никто не найдёт, и ты даже картинку в фейсбук не выложишь, потому что связи тоже нет».

И вот едешь ты, скажем, из Весьегонска в Углич, по дороге вдоль Рыбинского водохранилища… ну как вдоль… ночью-то ты едешь вдоль кустов и деревьев, и про водохранилище знаешь только умозрительно, что оно рядом, так как темно и ориентиров нет вообще никаких. Даже деревни в этих местах хоть и встречаются, но людей в них, судя по всему, тоже нет, и только карта тебе неуверенно намекает, что здесь где-то Крапивкино, тут Бор-Дорки, а вот теперь Шелгирогово. С какого-то момента ты в тишине машины превращаешься в эдакого Стефана Петранселя, потому что есть только дорога и свет фар, которые тебя направляют и больше нет ничего на свете и ты пустота, через которую проходит эта дорога насквозь и пусть так и будет навсегда…

Но вдруг из-за поворота вдруг в ярко-желтом свете фонарей мелькает что-то, ты снова живой и тёплый, бросаешь взгляд в зеркало, убеждаешься, что за тобой (как, впрочем, и в предыдущие два часа) никого нет, до упора бьёшь по тормозам, пролетаешь по снегу метров ещё триста, сдаёшь назад, поворачиваешь голову, чтобы рассмотреть что же это было, и ловишь накатывающую волну восторга, потому что это то самое Дурасово и тот самый дом Николая Крылова, о котором ты слышал когда-то, добавил в его закладки, а потом потерял и забыл всё, вплоть до названия…

И ты стоишь в тишине, в темноте, не спеша уже одеваться, выходить, доставать камеру, штатив, лезть в сугроб, потому что просто смотришь в открытое окно, просто дышишь морозным воздухом, ловишь накатывающую волну мурашек, и буквально физически ощущаешь прикосновение какой-то немыслимой силы, преодолевшей всё и приведшей тебя сюда…

#наличники #nalichniki #Дурасово #ЯрославскаяОбласть #домцеликом #деревянноезодчество