А что в ём-то?


На лавочке у крылечка ярко синего дома в Лежневе неторопливо сидят мужчина и женщина. Ему лет пятьдесят наверное, она постарше, но может так только кажется. Я иду издалека и не вижу, чтоб они разговаривали: просто сидят на лавочке вместе…
По сложившейся уже тут привычке, начинаю разговор не доходя до них метров десять.
⠀
— Здравствуйте! Наличники у вас можно сфотографирую?
— Да на кой они тебе? — задаётся вопросом хозяин. Голос у него зычный с хрипотцой.
— В музей! Музей наличников! Есть такой в интернете.
— Да понятно, понятно. — Несколько поспешно отвечает женщина. — Мы купили этот дом с наличниками.
— А какого года он постройки, не знаете? — спрашиваю.
— Мы когда купили, слушай? — обращается она к мужчине — то ли мужу, то ли сыну, так я и не пойму.
— В шестидесятом, — лениво отзывается он.
— Да нее! В пятьдесят восьмом! Точно! В шестидесятом мы уже тут жили. 
— А, ну может быть. Ну да… — соглашается он. — Ну да, ну да. Но сам дом старый, он тогда уже стоял. Он по документам знаешь когда? — глядит он на меня.
— Когда? — делаю я заинтересованный вид, потому что дом, судя по всему, послевоенный.
— В 1917-м! Ровесник Эсссэра! Только вот пристройки не было и фундамент тоже мы уже подводили.
— А наличники?
— Наличники свежие тогда были. До этого тут вроде и не было никаких.

Я отхожу на пару шагов, фотографирую наличники, возвращаюсь.
— А можно я вас ещё сфотографирую, вы не против?
— Ну! А где мы будем смотреть-то?
— В интернете! — радостно отвечаю.
⠀
Женщина разглаживает лежащее на коленях полотенце, мужчина, со словами: «Сейчас, только сниму вот эту, дальневосточную», стаскивает с головы зеленую панаму, похожую на армейскую. Щёлкаю затвором несколько раз, они с удовольствием позируют. Потом опускаю камеру, благодарю.

— По телевизору значит нас теперь покажут? — делает неожиданный вывод мужчина.
— По телевизору вряд ли, —  качаю я головой. — Я ж не на телевидении работаю! В интернете точно будет! — обещаю.
— Мы не увидим. — пожимает плечами женщина. — У нас нет интернета.
— А ну ка послушай, — подзывает вдруг меня мужчина. — А чего в ём?
— В смысле? — не пойму я.
— Ну в этом интернете. Можешь объяснить?
⠀
В голове моей двумя одинокими кукурузниками на фоне чистого неба медленно пролетают банальные «Шел 2018-й год», и «Наливай, мужик, поговорим», но отвечать что-то надо и я выдаю первое, что приходит на ум:
— Ну… там можно… выбирать с кем общаться… По интересам… Ну, в смысле, общаешься с кем захочешь, а не только с тем, с кем случай свёл!

Мужик неопределенно хмыкает, я прощаюсь, ухожу.

До вечера фотографирую в Лежневе, знакомлюсь с женой резчика, которого уж нет, общаюсь с бабушками, помнящими имена бондарей, учившихся своему ремеслу ещё при царях…

И долго потом ещё улыбаюсь собственному нелепому ответу.

#ВПоискахНаличников #Лежнево #ИвановскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

«Ты ничего в жизни не добьёшься»

…В деревне, даже большой, сложно фотографировать незаметно, поэтому как только я появляюсь напротив этого удивительного дома, из противоположного ему спускается молодая женщина:
— Вы интересуетесь резьбой?
— Да, — улыбаюсь, — я специально приехал посмотреть на дом Константина Муратова.
— Это вот у нас кстати портрет, — показывает она небольшую картину, стоящую около её дверей. — Это кто-то его самого рисовал. Может быть и кто-то известный. Его приезжали записывали даже на видео, еще на касете. А вы один приехали?
— Да, езжу специально, собираю информацию о наличниках, о мастерах. В Майдакове был, там кстати есть Валентин Золотов, который был с Константином знаком лично. А вы знали его?

— Так а он свёкор мой был. Я могу вас проводить в его дом.

— Да?! — чуть не кричу я, не веря ещё своей удаче, — а это удобно ли?
— Да пойдёмте. — смеётся она.

Новый дом напротив старого, идти всего несколько шагов. Но мне и их терять не хочется — не каждый день встречаешь сноху такого удивительного человека — я расспрашиваю.

— А как он резать начал, вы не знаете?
— Он рассказывал, что был какой-то здесь мастер. Раньше. Он — Костя — пришел к нему, один раз поглядел, и сел дома, как будто всю жизнь этим занимался. Так он рассказывал…

Мы заходим. В доме пахнет сыростью и пустотой. Интерьер прост, но я нечасто бываю в таких домах — всё кажется удивительным.


— Тут всё, как при его жизни и осталось. — говорит она — А вон там его фотографии семейные…
— А вы не думали устроить тут дом-музей?
— Да вот я мужу говорю, что для начала надо сделать фундамент хотя бы, чтобы дом сохранить вообще. Тут место такое, немножко сыроватое и вода затекает… А вот, кстати, — она достаёт с полки пыльную папку, открывает, — смотрите, доклад! Это дочка делала. Она выступала на Ивановских краеведческих чтениях. В 2007-м году ещё. Она еще в шестом классе училась.
⠀
Я читаю, потом понимаю, что забуду, фотографирую все страницы. Хозяйка рассказывает по фотографиям о том, как Константин Муратов болел, как простудился будучи в армии, как случилось у него там было воспаление лёгких, которое перешло потом в туберкулёз позвоночника…
— Очень сильный был. Три года лежал прикованный к постели. Надо было деньги зарабатывать. Он там кстати научился фотографии. В то время.
— А это какие годы?
— Он в 29-м родился. Вот видите в 51-м году он болел. Это они уже там учились фотографировать…

Мы ещё смотрим альбом, там, как всегда, много необычных деталей.

— Он рассказывал, что корреспонденты одно время к нему приезжали, он уже с ними ругался, они ему надоедали просто и он их прогонял! Должен был в то время, в восьмидесятых-девяностых годах про него фильм выйти, он рассказывал, что уже готовился к выходу фильм про него, но из-за этих всех 90-х годов всё, ничего не вышло…
— А он любил порассказать?
— Любил! Как начнёт… Да мы не всё слушали… Это же потом ценить начинаешь…

Фотографии в альбоме чёрно-белые, вспоминаю, что видел в сети его дом более оранжевым или рыжим. Хозяйка подтверждает:

— Да, ему кто-то привозил какую-то корабельную краску, а желтым это мы вот выкрасили.

— А как? Это что ж, всё снимать надо, всю резьбу? Или туда кисточкой внутрь подлезать?
— Нет, — смеётся она, — снимать, это всё слишком было бы… Да мы только наличники в желтый перекрасили. А вообще он каждый год просто валиком это белым подкрашивал. И кисточкой внутрь туда подлезал.
⠀
— А чего ж он журналистов разгонял, вы начали рассказывать?

— Да слишком их стало много. Но потом как-то тоже перестали. Ну в 90-е… И к нам тоже вот… А потом он был… такой прямолинейный такой человек… Ну и многие же журналисты в те годы ехали через какие-нибудь правительственные органы, а к нему не всех пропускали.
— Как так? — не пойму я.

— Ну как… вот вы сейчас по интернету найдёте, а в то время как? В Палех позвонят: «У вас живёт такой-то народный умелец?» А там скажут: «Нет-нет-нет, он там, не принимает!», ну или ещё что-нибудь…
— А почему ж так? — удивляюсь. — Они что там завидовали что ли? Или там что-то другое было?
— Нет… Ну это потому что он напрямую так говорил… А к нему же и иностранцы ехали, так нельзя было… Ну и это же всё слухи, может это он только считал, что к нему не пропускают… Вообще он своеобразный конечно был человек. Вот он мужу моему говорил: «Есть у тебя одни брюки и всё, хватит! Другие покупать незачем». Но в последнее время как-то упал духом… болел, дети не подчиняются его нраву… Ну и мы тут все рядом… Отцы и дети в общем.
⠀
— А вот кстати…— пытаюсь я сформулировать мысль, — Вы не знаете, что его сподвигло сделать такой дом? Он гордился вообще своим домом?
— Да! — горячо кивает она. — Он сказал, что хотел создать такой дом, чтоб его все знали! Потому что… — она немного замедляется, видимо думая «говорить, не говорить»… — Ну опять же это конфликт «Отцы и дети»: его отец, когда он родился, сказал: «Да ты ничего в жизни не добьёшься». И он вот наперекор своему отцу добивался.
— Ну надо сказать, что ему удалось! — подтверждаю я.

Тут я не кривлю душой: дом Константина Муратова в Соймицах можно сравнить, пожалуй, только с известным домом кузнеца Кириллова в Кунаре… Но они совсем разные, я б не взялся их расставить на пьедестале…

— Причем надо еще рассказать, как это всё делалось! Ведь это всё вручную! Он же вот прям здесь сидел… Вот даже наколотит себе этих… — она показывает где лежали заготовки, где он сидел, — такой стол у него был… И это не сейчас — пошел лобзик купил! Пилки-то было не достать, это каждый зубчик, нужно было его сначала сделать. И к ней снизу дырочка и такая вот петля кожаная, в неё нога вставлялась и ногой вот так вверх-вниз, а к верху пружина. — Она показывает характерное движение ступни, как при нажатии педали. — А заготовку вот поправляешь руками потихоньку. Вот от этого, он говорил уже потом, у него ноги-то и болели, что он всё время так вверх-вниз…
— А откуда он сталь для пилок брал? Тут в деревне-то?
— Кто-то с каких-то заводов-фабрик привозили… Всё знакомые.

— А между прочим… Вы не знаете ли, здесь в деревне, всё его наличники, или ещё есть чьи-то?

— Нет… Вот смотрите — его наличник, у которого три дуги наверху, это вот его разработка. Тут к нам один человек приезжал, просил его рисунки. Мы люди добрые, мы всё отдавали, как и он… А теперь этому говорят: «Отдай, это же рисунки нашего деда», а он: «Это ещё доказать надо»… Такие люди бывают. — Она качает головой неодобрительно.

— Вообще рисунки он создавал сам… Я рисунки с ним сама создавала. Знаете откудова? С женских вещей! С белья, с кружев! И вот как он говорил, жену свою он Алюха называл (её Алевтиной Николаевной звали): «Алюха купит сорочку, а я у неё срисую!» Вот эти вот кружева. И я с ним сидела, сколько раз срисовывала тоже. То есть он уже формировал эти рисунки… Где-то конечно со старых он наличников снимал, но больше конечно он брал с женского белья.
— Вот это да! — смеюсь, — надо же! А мне Валентин Золотов, резчик из Майдаково, рассказывал, что он узоры брал с упаковок чая, с обоев…
— Да, а вот наш дед — с белья… Потом… Ещё хочу сказать вам, что был он любителем женского пола, наш дед. Полезное с приятным совмещал… А! — спохватывается она, — недоговорили мы про наличники! Как он это сам называл — три короны у него наверху. И верх у него они таки, расхожие в разные стороны… Не прямые… — она показывает, что полукружья на очелье не направлены прямо вверх, а выходят вперед из плоскости стены. — Они как бы изогнутые. И вот если я вот еду в Лохе, в Мыту — я сразу вижу его наличники. В Мыт ещё не ездили?

— Нет: побоялся, что там задержусь дотемна и сюда, в Соймицы, не успею, а мне важнее было…

— Ох, там такая дорога плохая… Вообще… надо ехать на первой передаче…

— Вот здесь вот он спал. — она показывает на высокую лавку. — Не раздевался, ничего. Своебразный он был такой… Он три года один тут жил. Он занимался же сельским хозяйством. Коровы были, пчёлы… Он вообще знатный пчеловод был, тридцать ульев у него было… А потом пчёлы, как его не стало, в один год все улетели…
⠀
Мы выходим из дома этого легендарного резчика, дверь закрываю с третьей попытки. Моя провожатая замечает, что её, вероятно, перекосило и что всему нужны мужские руки…

Несколько секунд разглядываю дом, мимо проходят соседи, смеются, что к Муратову снова экскурсия. Мы улыбаемся, я предлагаю сфотографироваться и ей на фоне дома. Она сначала вроде отказывается, но потом соглашается, поэтому первая фотография выходит серьёзная, а вторая живая, настоящая.
— Вот, — говорю ей, показывая фото на экранчике, — как улыбаться стали, сразу лучше! А то так серьёзно!
Но она разводит руками и удивляет:
— Ну это само собой выходит: всё-таки я директор школы! Ой, а вы знаете, я что вспомнила! Он же везде много резал и в Москве очень много резал. В Константинове, он кафе украшал, ресторан Сказка в Киржаче, столовую большую в Палехе… В Иваново ресторан Сосны такой был… Ему в Москве за это давали квартиру, он отказался. Сказал: «Нет, где родился, там и пригодился!» И никуда не уехал…
— Слушайте, а вообще, он деньги-то тогда зарабатывал на этом, или это больше как хобби было?

— Ну как… он единственный тут был, у кого машина была! Он за лето на машину зарабатывал в то время. Он причём пять новых машин изъездил, говорил. С нуля.
— Пять?!
— Да. Зарабатывал на новую, покупал, а старую продавал потом, через год-два что ли…

— А как он кстати, он же где-то работал, числился наверное?

— Конечно! — горячо кивает она. — В колхозе, сторожем, или кем-то там он работал… Тунеядцем нельзя было быть… А по вечерам, по ночам, все заказы… Работал очень много…

Я стою в трёх шагах от дома, который хотел сфотографировать без малого десять лет и не поднимая камеры смакую это ощущение: сейчас не спеша обойду его и буду фотографировать все детальки…

— Хорошо… — срывается у меня помимо воли, — воздвиг себе человек памятник своими руками…
— На памятнике у него кстати тоже домик его, он очень гордился… — 
— На памятнике? Да ладно?! А далёко?

— Да тут рядом, поехали…

#ВПоискахНаличников #Соймицы #ИвановскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #инстаграмчитать #деревяннаяАрхитектура #Книжка #Книжки #Чтиво #Чтение #Читаю #ЯЧитаю #ЛюблюЧитать #nalichniki #наличники #деревянноезодчество #домоваярезьба #window #русскаяархитектура #wooden #oldrussianhouse #oldhouse #ornate #oldbuilding #russia #архитектура #порусски

Последний из могикан


…— Наличники, что ли, снимаешь? Последние, так сказать, из могикан?

Я киваю, хотя мне кажется, что в Лухе наличников мало не потому, что их уничтожили, а просто тут они и не прижились в своё время. Иначе почему ж тут резных домов всего штук пять?
Об этом и решаю спросить.

— А вы не знаете, чего их так мало тут? В окру́ге ещё полно, а у вас совсем как-то нет.

Мужчина, пристроив сумку на крышу серебристой волги, спускается с порожка и, перед тем, как нырнуть в багажник, видимо за верёвкой, окидывает меня любопытствующим взглядом. Потом достаёт жгуты с крючками на концах, снова встаёт на порожек, чтоб крепить сумки и, наконец, отвечает:

— Да я не здешний сам. Здесь не надо это всё никому что ли. Что ли попривыкли к этой старине. Вот ты приехал со стороны: «О! Красиво!» А здешним чего, они это всё с детства видят. Вот ты женатый что ли, я смотрю? — он кивает на моё кольцо.
— Да, — говорю, удивляясь неожиданному переходу темы.
— Давно?
— Лет десять, — ещё больше хмурюсь я.
— А, ну вот! — кивает мой собеседник, словно и ожидал такого ответа.

Жгуты оказались коротки и оставив попытки закрепить ими сумки на крыше, он вновь заныривает в недра багажника, извлекая ещё одну связку цветных резинок с крючками. Затем опять встаёт на порожек двери (словно только оттуда и можно со мной разговаривать) и продолжает:

— А я пятнадцать тогда был. Семнадцать на самом деле. Ну там дети двое, как у всех что ли… Ну короче, нормально. Только всё не то, тоска такая накатывала, до тошноты. У меня отец спился, так что мне это не вариант был, но я тогда его что ли понял. Хорошо понял.

Прицепив наконец сумку жгутами, он замолкает, спускается, отходит на несколько шагов, осмотреть привязь и замечает непристёгнутую коричневую тканевую сумку, стоящую в тени, за открытой дверцей. Подняв её и поднеся к пустому багажнику, он почему-то качает головой, ставит сумку на землю и принимается отстёгивать только что аккуратно натянутые резинки. И тут же, с высоты порожка, словно не было никакой заминки с сумкой, продолжает:

— Так вроде посмотреть — чего надо-то? Хозяйство идёт (мы кроликов тогда разводили, потом пчёл я ещё пробовал, но с этим как-то… продал потом…), старший школу что ли заканчивает, маленькая, то-сё… нормально всё. А как подумаешь… то удавиться хочется… Ну я и плюнул…

Размотав до конца свою паутину, он спустился за сумкой, пристроил её на крыше, и сызнова принялся опутывать свою поклажу зелёно-жёлтыми жгутами.

— А жена чё? Она безропотная. Сказал ей: «в ашрам», и уехал. Тоже — он усмехается — нашёл подальше! Нет бы… ну это отдельная ещё…

Я всё это время молчу, только иногда делаю вид, что вроде как меняю какие-то настройки в камере. Хотя, по правде говоря, думаю, что можно было б и этого не делать: собеседник мой только иногда глянет на меня, и продолжает, будто бы рассказывает всё своим сумкам.

— Пока там одно-другое… там все такие что ли «в поисках»… Два года протусовался там. Чего-то понимать стал. Там же знаешь… опустошаешься и наполняешься одновременно. Лишнее уходит… Ну и раз на даршане учитель говорит. Неожиданно так, я ему ничего не рассказывал. Так говорит: «Любишь жену свою? Иди к ней, твоё место там.» Я не ожидал, говорю, что ли ещё не нашёл ответов, говорю, я только недавно начал… Но он просто говорит: «Люби жену свою, вот тебе все ответы. Поезжай сейчас.» И всё. И я приехал.

Он спрыгивает с порожка, отряхивает с джинсов пыль, и продолжает уже прямо глядя на меня:
— Мне только потом пришло, что всё так, что ли, просто: «люби жену свою…» А больше и не надо ничего. Только люби то, что твоё, и хватит с тебя. Вот это всё. Жену, дом свой, вот наличники твои, дыру эту нашу — Лух. Вот это всё, что ли. Оно расцветает всё что ли, когда любишь.

Он замолкает на некоторое время, и принимается наводить порядок в багажнике, словно бы разговор уже и закончен, но тут я не выдерживаю, спрашиваю:
— Но как же это другим передать?

Мужчина распрямляется, улыбается мне в ответ, какой-то загадочной и мудрой улыбкой:
— Да чего тебе со всех? У каждого свой путь.


#ВПоискахНаличников #Лух #ИвановскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Кофе в Плёсе

…— А ви первый раз здэсь, да? — уточняет старший из двух мужчин.
— Да, раньше не доводилось как-то.
— Вот, поднимайся на соборку, — младший показывает на гору, —  вот на соборку, как поднимешься, во-он, где церковь, вот оттуда весь Плёс сфоткаешь, вообще обалденно… Ты рисуешь что ли? — добавляет он, показывая на штатив, болтающийся до нашего знакомства на лямке рюкзака, и постоянно бьющий меня по ноге, но теперь обездвиженный и мирно прислонённый к забору.
— Не, — улыбаюсь, прихлёбывая кофе, — только фотографирую. Да я и больше не по пейзажам, а по деревянным домам.

С двумя кавказскими мужчинами — одному лет шестьдесят, а другому в половину наверное меньше — мы пьём кофе в центре Плёса. Я снял их наличники, они заинтересовались, разговорились и пригласили на кофе. Алик —  тот, что постарше — строит рядом с домом беседку. Лавки и стол уже есть, а с остальным — «пастэпенна»! Оказалось, что тот, что младше, Артур, видел меня сегодня утром, когда я ещё снимал на набережной. Он там неподалёку живёт. А Алик, рассказывает, что тут за храмом, совсем рядом, стоит дом, строил который резчик Николай Чистов. Про дом этот яркий я уже знаю, а вот имени резчика найти раньше не удавалось.

— А ваши наличники тоже у него заказывали?
— Нет, — смеётся Алик, — наверно он тогда бил савсэм маленький когда их резали. Навэрное он даже не родылся, когда их делали!
Алик говорит с настоящим колоритным армянским акцентом, и хоть я дальше буду «правильно» его речь оформлять, но вы держите акцент в голове. Так вкуснее.
У Саши же акцент уже едва-едва слышен. Да в нём и армянина-то не узнать почти, только улыбается он больше, да жесты чуть поактивнее. А так встретишь и не вовсе не догадаешься: всё размывается со временем…

— Этот дом… Ему наверное сто тридцать — сто сорок лет. — говорит Алик. — А наличники эти как только снимаешь… это уже нельзя снимать, новые надо делать. Дело в том, что это ручная работа, ни одного станка здесь не было.
— Наш дом 1840-го года.  — добавляет Артур. — Вот который ты фотографировал, на набережной, где кошка. Там написано «Дом Смирновых». Стены — толщина там метр! А какого года у тебя дом, Алик? — спрашивает Артур.
— Какого… Не знаю! Дореволюционный! Бабушка тогда сказала, где-то сто тридцать лет здесь, если не больше. Потому что здесь жил поп в революцию. А земля раньше у кого было много-то? У попов, или у этих, которые, купцы… Поэтому у нас почти пятнадцать соток земли…
— А у вас теперь два хозяина дома, да? — спрашиваю я, имея в виду объявление «Продажа», красующееся на правой, чуть хуже сохранившейся половине дома.
— А, — взмахивает рукой Алик, — к сожалению бабушку нашу обманули. Дети должны были вступить в наследство.
— Как так?!
— Обманули.. Ну как, сейчас делают, бабушку-то обмануть чего им… Ну так… Взяли документы, даже паспорт, оформили… Нас-то здесь не было, мы тогда в Армению на годовщину ездили. Эти оформили всё на себя. Потом когда бабушка умерла, появляется, что я хозяин. Ну мы три года судились, а без толку…
— Вот это да… — удивляюсь я ещё больше.

Алик не продолжает, да и что тут добавить.
На крылечко выходит мальчишка лет восьми, спрашивает, не опоздает ли он на секцию. Артур начинает собираться, мы с Аликом остаёмся пить кофе… Время к обеду, я почти обошёл весь Плёс, а значит программа минимум выполнена и можно немного расслабиться… Апрельское солнце пригревает почти до двадцати градусов, знай только щёки подставляй.

— А вы на годовщину..? — вспоминаю я недосказанное Аликом.
— Землятресения, — отвечает он. У меня там две родные сестры осталось. Одна в одном доме, а во втором ещё и тётя… Вы наверное не помните, вам сколько лет?

А я помню. Мне было восемь, но те дни помнятся лучше, чем многие другие. Я почему-то до сих пор помню, как собирался в школу — мы учились во вторую смену. Помню, как мама кричала нам со второго этажа, чтоб мы выбегали быстрее, и как я столкнул сестру с кресла, на которое через секунду упал шкаф с книгами. И как не раздумывая прыгнул в маленькие, но настоящие пахучие кирзовые сапоги, которые за месяц до того подарил папа… И как ругали меня потом, за то, что обуви нормальной нет… И как мы с другом сидели на футбольном поле, наклоняя головы, а поле ходило волнами, так что щиколотки людей то были видны, то снова пропадали… И как мы весело потом целую неделю жили всем двором в палатках и как было приятно и гордо, когда какой-то солдат в нашем палаточном лагере мне в первый раз разрешил поколоть дрова… И ещё как мы сонно ехали через город, а нам не разрешали смотреть в окно, но я всё равно видел обрушенное крыло нашей школы… И как летели потом ночью через Ереван, а на лётном поле стояли, мигая, огромные цветные самолёты, тогда ещё совершенно незнакомых мне, но врезавшихся в память Люфтганзы и KLM…

— А мы в Ленинакане жили, — просто говорю. — Я во второй класс ходил.
— Мы тоже в Ленинакане, — сразу всё понимает Алик.

Артур, отправив сына собираться, возвращается к нам и вспоминает подробности:
— А мы шестого декабря вылетели на самолёте из Баку, там же резня была, вот это всё…
Этих деталей я к сожалению тогда не знал, поэтому вспоминаю с трудом:
— Это… же как раз Карабах уже начинался?
— Нет, — поправляет меня Алик, — тогда был Сумгаит… Тогда, когда был Горбачёв…
— Так вот, — Артур продолжает, — нас привезли в этот Талин… — и добавляет, видя моё недоумение, — Талин такой есть, армянский. И нас везли в Артек, в деревню. Район Артек. Мы ехали уже когда всё разрушено было…

«Алик — думаю я, — старше нас обоих… Ему наверное тяжелее, он гораздо больше помнит»
Словно отвечая моим мыслям, Алик наливает себе ещё кофе:
— У меня там двоюродная сестра работала в десятой школе, это от вокзала вниз… наверное помнишь? Не, навряд ли… Она учительница была по-французски, французская школа была, а дочка её… десять лет или сколько-то ей было… Там остались… Очень многих потеряли тогда…
— Ну это ещё стихия, это можно понять, но сколько народу просто убили бандиты? — добавляет горячась Артур.

Алик же, напротив, совсем спокоен. Кладёт задумчиво две ложки сахара, неторопясь размешивает, пробует, ставит чашку:
— А Горбачёв, когда ему сообщили, тогда сказал, что мы на два часа опоздали, чтобы спасать армянские семьи. А эти бандиты просто знали кто-где живёт… И никто не ушел живой, там всех резали, детей, стариков, всех вообще… Там ужас тогда творился…

Мы сидим в центре Плёса и пьём кофе. Из радиоприёмника — я только теперь и замечаю его — играет Erasure «I love to hate you», и где-то совсем рядом течёт великая река, возле которой, сто с чем-то лет назад, на этом самом месте пил кофе безвестный священник, живший в двух сотнях метрах от Левитана, поближе к храму и к дому Николая Чистова, от которого его отделяют никак не меньше полувека…

#НиДняБезСтрочки #ВПоискахНаличников #ИвановскаяОбласть #Плёс #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Абонент вне зоны действия сети

…— Здравствуйте! Вы не против я наличники сфотографирую?

— А для чего вам это? — как-то подозрительно смотрит на меня парень лет тридцати, в лёгком льняном костюме, сидящий одновременно в телефоне и на бежевом кожаном переднем сидении криво припаркованного около дома рэнжровера.

— Это для музея наличников. Я их изучаю просто, езжу по всей стране и фотографирую.

— А где это у нас такой музей? — допытывается он.

— Музей виртуальный: он только в интернете. Там фотографии только. — Я стараюсь улыбаться добродушно, но парень почему-то всё равно не унимается:

— А вы по фоткам вырезать их в смысле будете?

— Нет.  Ну в смысле пока не планировал. Я книгу о них пишу. — отвечаю я, начиная уже утомляться от этого допроса.

— А меня не будете фотографировать?

— Ну только, — протяжно говорю я, — если вы попросите…

— Нет, меня не надо, пожалуйста: меня тут не должно сегодня быть. А почему две камеры?

Я, пожалуй, впервые слышу этот вопрос не от детей (которых интересует сразу всё: почему одна красная, а другая желтая, а ещё, почему-то, являются ли они водонепроницаемыми, будто всё желто-чёрное непременно предназначено для погружений), поэтому решаю не отшучиваться привычно, что, мол, одна делает цветные фотки, другая же — чёрно-белые, а отвечаю как есть:

— Это чтоб объективы туда-сюда не менять… ну чтоб пыль внутрь камеры не попала: одна вблизи снимает, а другая вдаль.

И пока он не сгенерированным новый какой-нибудь вопрос, спрашиваю сам:

— Так вы не против? Если без вас?

— Да, снимайте-снимайте, конечно! Это не мой дом вообще! — огорошивает он меня, и продолжает, словно оправдываясь:

— Вы… Вы только не подумайте чего… я не это… просто я в командировке сейчас… не тут: в Иваново. А здесь же рядом, вот я и жигнул в Лежнево. Тут, знаете… у моих тут родительский дом на этих улицах стоит. Только я адрес не знаю точно…  вот, — он приподнимает в руке телефон, словно взвешивая его, — ищу его по старым фоткам…

— А позвонить-спросить? Или вы сюрпризом хотите нагрянуть? — весело начинаю я, но, глядя на загадочную улыбку, начинаю подозревать что-то…

— Нет-нет, я не… — мнётся он отчего-то, — Дом на самом деле давно продали, я тут в садик только отходил…

Он делает небольшую паузу, в которую я как раз успеваю сфотографировать наличники, а потом заканчивает фразу, которую я почему-то именно и ожидал услышать:

— А позвонить уже некому… некуда… туда мы пока пока ещё вышек не построили…

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #ИвановскаяОбласть #Лежнево #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Дом Анатолия Александровича Николаева в Лежневе

…— Здравствуйте! А скажите пожалуйста, можно ли у вас наличники сфотографировать?

Женщина, что-то делавшая в небольшом палисаднике перед домом, разгибается, смотрит на меня несколько секунд непонимающе, потом возвращается к прерванному занятию, лишь ответив:

— Только меня, пожалуйста, не надо.
— Конечно, — говорю, — как скажете. А это кто-то из ваших родственников делал вероятно?

В Лежневе большое разнообразие наличников (к этому моменту я уже знаю, что здесь даже в пятидесятые работали одновременно несколько признанных мастеров), но эти ни на что не похожи.

— Да, это мой муж резал, — просто отвечает женщина не отрываясь от прополки.
— Очень красивые! Он был краснодеревщик видимо?
— Нет, был каменщик, строитель.
— Каменщик?! Неожиданно… А это давно он, не подскажете?
— Да вот недавно. Дом красили ну может лет семь прошло…
— Да?!.. Очень красивый..

Женщина не выпуская из одной руки инструмент с налипшими комьями земли, а из другой сорняки, распрямляется, смотрит на меня пристально.

— А это вы в Инстаграме наличники выкладываете?
— Да! — улыбаюсь, — Вы знаете? Ничего себе!
— Я, по-моему, на вас подписана…
— О, это так приятно… у меня первый раз так…
— Кстати Южу вот вы выкладывали, да?
— Да, было дело…
— Мой отец, родом из Южи. Вот видите-то… как он этот называется… — она показывает на верхнюю часть дома, — фронтон червой! Вот это из Южи привезённый. Я Как увидела, сразу поняла. Здесь таких больше нет.
— А сам дом? Тоже перевезенный?
— Нет, сам дом здесь сто лет стоит.
— Я смотрю, тут это не распространено…
— Да, вот только соседи одни, — она показывает на дом напротив, украшенный таким же образом, улыбается, — они у нас слизали. Это южская традиция… У него брат там, и у брата такой же в точности дом, и он себе такой же… И у отца в Григорове такой тоже.
— А как его зовет?
— Отца моего?
— Ммм… Резчика в смысле…
— Анатолий Александрович Николаев. Он покойный, нет его уж… Восемь месяцев скоро будет…

Немного молчим… Совсем недавно, надо же… Трудно что-то спрашивать дальше. Прячусь за фотоаппаратом и делаю несколько кадров, женщина, как-то тоже засобиравшись поднимает вырванные растения, исчезает с ними за калиткой. Возвращается через несколько минут.

— А он на заказ вырезал что-нибудь или вот только эти наличники для себя?
— Нет, это единственные, он только для себя сделал. Рисунок-то мой отец ему рисовал. Он только вырезал. Отец у меня умел рисовать, художник был, Палехскую школу кончил… ой не Палехскую… Как там… Хо́луйскую. Ещё до войны. И он рисовал. А мой вот не умел рисовать, но видел в объёме. Ты ему нарисуй, он скажет: «Ты мне вот здесь подправь, вот здесь подправь». Отец ему тын-тын-тын, и вот они это… 

Женщина поворачивается к дому, чтобы показать, что собственно стало результатом совместного труда двух родных ей мужчин. Я разглядываю детали, удивляюсь полёту фантазии. Замечаю жар-птицу наверху, спрашиваю.

— Красивый дом… только запущенный, болел он… В последнее время было ему не до́ чего. А там да… птица счастья…
— К вам тут наверное экскурсии ходят?
— Ну так, смотрят… Тоже мы сперва испортили резьбу-то. Вешали когда, как-то знаешь ни к чему было, что сейчас эти вот водяные краски-то для наружных работ… А мы маслом покрасили вот этой, эмалью. Она лу́пится, облезает, её надо шкурить, чистить, надо вот заниматься, а когда? Теперь одна… Ну два сына правда есть, но всё равно… так что вот, фотографируйте… Это резьба как бы липовая, и объем…
— А сколько он по времени резал, не подскажете?
— Долго он резал, долго… И долго они у нас висели, недоделаны были… Надоест ему, хочется чего-то другого, детали же повторяются, надо одно и тоже, одно и то же… Вроде надоест. Чего-ни-то другое сгонопетит. Ну так… Лет пять наверное ковырялся туда-сюда. А потом наверное лет пять валялися они у нас… У меня отец так и умер, так и не дождался, так и не увидел свои рисунки.
— А отец был художником?
— Да, он картины писал, выставлялся… Но сейчас уже всё куда-то делося… А потом он… Закладывал… пойдёт с картинкой, да кому-то там загонит за бутылочку… Умер тоже, поглядели, а там ничего-то уже и не осталося… На винцо, в удовольствие. Его уж нет двадцать четыре года… Отца-то… Так что фотографируйте… Я смотрю-смотрю…

#Лежнево #ИвановскаяОбласть #ВПоискахНаличников #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

СохранитьСохранить

СохранитьСохранить

СохранитьСохранить

Резчик из Фурманова

…— Наличники? Так это я расскажу, Виталий Николаевич резал их.
Я не верю своему счастью!
— А он здесь сейчас?
— Нет, — женщина качает головой, — его нет уже. Это свёкор мой. Это всё давно… Сразу после войны. Он строился и наличники тогда же. Он много резал.
— А как фамилия его, не подскажите?
— Лапин. Виталий Николаевич Лапин. Он двадцать… седьмого года что ли? Это всё он тогда и резал. Да у него у всех наличников вот здесь верха одинаковые, видите? — Она показывает характерную для этого района Фурманова расходящуюся веером деталь очелья. — Они все у него одинаковые, он по лекалам делал. Только цветом отличаются.

Потом, после небольшой паузы:
— И для чего вы снимаете?
— Для музея, — отвечаю. — Виртуального музея наличников.
— Для музея. И где музей такой?
— Ну я в Москве, а музей в интернете: Наличники-точка-ком сайт, — я показываю картинки наличников и адрес сайта на своём свитшоте. — Их же нельзя оторвать все от домов и привезти в музей, поэтому это фотомузей.

Видимо её устраивает такое объяснение и женщина продолжает:
— Здесь много в нашем районе. В нашем районе много резных. Наличники всё его.

Затем оборачивается, смотрит на дом и протяжно так добавляет:
— А верх это я и не знаю кто делал. Наличники — точно Виталий Николаевич резал. А верх может быть и не он. Он на второй фабрике плотником работал. Текстильная там раньше была у нас. А сейчас я и не знаю чего там.

«Повезло — думаю, — большинство послевоенных резчиков работали кто механизатором, кто трактористом. А этот вот непосредственно плотником! Хоть кому-то повезло».

— Слушайте… — меня давно заботит этот вопрос, а тут хороший повод задать его — а зачем на фабрике плотник? Ну текстильная фабрика же…
— Ну как же, там строительный отдел был! Как же, как же?  — женщина удивлённо вскидывает глаза на меня. — На самой фабрике строительные отделы были! И всякие были там отделы. Они же строили всё равно. Ремонт там, чего-то еще такое.
— А учеников у него не было?
— Наверное были, не знаю. Не знаю, не могу сказать. Может и были. Не знаю. Может кто-то и делает сейчас. Никогда он не рассказывал.
— Он такой скромный был-то, Виталий Николаевич?
— Ну как скромный… Мы же никто и не интересовались этим как-то в то время, не спрашивали. Может он и рассказал бы. Не надо это было. И теперь многие поснимали эти наличники, уже надоели они. Потому что они крошиться начали, уже гниют. Им лет-то…
— Ну да, под семьдесят получается?
— Ну не семьдесят, может поменьше…
— Давно его нет?
— В двухтысячном году. Семьдесят лет ему было. Семьдесят с небольшим. У него вся улица заказывала, да и по городу много его наличников-то.
— А кстати, он сам где жил, не подскажете? Его собственный дом, он же наверное весь резной?
— Нет, они там всё убрали. Был резной, да. Всё убрали уже, всю резьбу, наличники, всё убрали.

Мы стоим, вместе глядя на творение рук резчика, которого нет уж скоро двадцать лет. У меня, к обычной радости от находки, примешивается ещё восторг от встречи с женой сына резчика, которая рассказывает о нём. Она, мне кажется, смотрит на наличники несколько иначе, но они тоже явно ценны ей.

— У нас в Ивановской области еще есть резчики, в газете-то писали. А то у нас еще один резной дом есть! Там вообще всё!  — она описывает руками большой круг, при этом шевеля пальцами, показывая насколько «всё» на том доме украшено резьбой. — Здесь вот тоже недалеко. Его там видно сразу. Здесь поедете по асфальту, переулок направо свернете. И там будет магазинчик небольшой, проедете, и прямо. Там его видно. Там всё резное вообще.
— Там наверно тоже какой-то резчик живет?
— Да, там живёт. Ну сейчас не знаю, жив он, нет, не знаю. Но всю жизнь там живет. У него весь дом-то резной. А так-то всем это всё надоело, вот и все посняли. У нас в Ивановской области-то ещё где-то есть резчики, в газете вон писали. В Лежневе. Снегирь еще.
— Снегирь? Это село такое?
— Не: Снегирь, это прозвище. Фамилия Снегирёв. Он на заказ-то не режет, только так, для себя. Он и иконы режет и всё. Ну как иконы? Рамки просто. Ну рамки чего там вырезать, это любой сможет. Он-то там шахматные доски режет, чертей разных, фигурных. Ну разное такое. Но не на заказ, для себя. Сейчас вообще это никому не надо, немодно же. Сейчас вон окна пластиковые вставил и хорошо…

#ВПоискахНаличников #Домоваярезьба #наличники #nalichniki #Фурманов #ИвановскаяОбласть #НаличникиРазговоры #резьбаподереву #деревяннаяАрхитектура

Разговорчики на фоне наличничков

…Иные разговоры хороши не целиком, а своими фрагментами:

Фотографирую, мимо проходит женщина с пакетами, и добродушно так замечает:
— Молодой человек, вы что-то потеряли!
Я начинаю вертеться в поисках:
— Где?
— Совесть, молодой человек! Разве не надо спрашивать разрешения?

Спросил в небольшом городке дорогу, разговорились:
— А вы в нашей гостинице поселились?
— Да, — говорю.
— О, а скажите, правда, что там столовая, что можно кушать сколько хочешь до отвала?
— Да, — смеюсь. — Шведский стол называется. Ну не совсем конечно до отвала, там столы стоят, подходишь берешь сколько надо.
— А я думала всё-таки врут… Надо же. А мы тут помираем мало-помалу.

Про достопримечательности:
— Танк наш видели? Ну постамент, в центре стоит?
— Проезжал, — говорю, — а что?
— Ха! Да вы хоть знаете, что это за танк?! Это, между прочим, тот самый танк! Это исторический танк! Это самый танк, с которого Сталин речь говорил на XX-м съезде КПСС призывая дать отпор немецко-фашистским захватчикам!
— Эээ… Танк?… Нет, — говорю, — не знаю такого. Вообще я думал, что у нас Ленин на броневике был, а на танк только Ельцин лазил.
— Знаете историю, ты смотри!

С человеком на крыльце:
— А чего снимаешь?
— Наличники! Это для музея.
— Наличники? А где это у меня?

С человеком в гражданском, но судя по обращению «мужчина, задержитесь на минуточку», имеющим отношение к «органам».
— А, вы только резьбу снимаете? — разочарованно. — Изготавливать будете?
— Нет, это для истории, а-то мало ли, сгорит дом, или перестроят его, а фотографии сохранились.
— Это вы на что намекаете?

С мальчишками семи лет на крутом спуске дороги, на окраине города. Их четверо, все на велеках разной степени раздолбанности:
— Дядь, а давай вы с горы поедете, а мы на велеках?
— Наперегонки?
Кивает.
— Так я ж а машине! Я же вас легко обгоню! — смеюсь.
— Нее, мы впереди поедем!

#Наличники_разговоры #ВпоискахНаличников #резьбаПоДереву #русскаяАрхитектура #Лежнево #ИвановскаяОбласть

PS Напоминаю, что , если вы любите резные наличники, и вам тоже бы хотелось найти способ сохранить эту красоту, заходите в по ссылке https://planeta.ru/campaigns/okno2018
— там я собираю деньги на тираж футболок с наличниками, потому что верю в их будущее.
Там же можно поддержать проект и просто так.
Спасибо вам!

Живи всю жизнь, крыша никогда не потечёт…


…— Эта улица вся в шестидесятые строилась? — я часто уточняю это для понимания общей картины строительства города.
— Раньше… Раньше. Это мы в 61-м… Из деревни дом перевезён был — мы ещё хотели подрубить три ряда — его раскатали, а он весь гнилой и в бревне одном червяк у него так висел. Пришлось всё сызнова строить.

— Ещё тринадцать лет мне было, а мама как раз Кольку родила: там сзади двор, на дворе шалаш стоял, она там с ним с маленьким была, а папа дом строил. Я помогала.

Дом, о котором мы говорим, красивый, высокий, на подклете, с наличниками в местной традиции. О них я уже уточнил, их отец не сам делал, заказывал у местного мастера, который, в свою очередь учился до войны у старика-бондаря.

— Раньше было трудно: железо, всё это доставать, но поскольку ребенок маленький, нам тут всё дали.
— В смысле? Потому что ребенок маленький?
— Да, помогали тогда. И мы новый дом весь выстроили. Папа железом крыл сам, он у меня был жестянщик. На всю округу единственный. Вот время три часа — полчетвертого, а у него уже здесь сидят трое-четверо.
— Зачем?
— Чтоб крыл крышу им.
— А, очередь, что ль?
— Да. «Толя, чтоб только ты покрыл».

Моя собеседница переводит дух и на несколько минут замолкает. Вообще в нашем разговоре много пауз: то для того, чтоб перекинуться парой слов с проходящими мимо людьми: «Семёновна, вы чего сарай что ль разобрали?», то для того, чтоб потрепать по загривку подошедшую, с грустными глазами, дворнягу: «Ишь ты, шельма, облаяла меня вчера, а теперь вот ластишься!». То для того, чтоб просто воздуха набрать: она после операции, и длинные разговоры, как я понимаю, даются пока с трудом.

…— И вот отец покрыл крышу, переживал ещё, что цинковым не мог покрыть: не достать было. Он говорил мне потом уже: «Я покрыл пятимиллиметровкой, «кабинным» железом. Я работал тогда на фабрике и директор тогда сказал мне: Анатолий Михалыч, ты мне покроешь таким железом, я и тебе сделаю такое же».
— Он мне говорит: «Живи всю жизнь, никогда не потечет». Вот полвека уж и не течёт. Но ржавеет конечно. Надо красить, надо уход. А я руки опустила: мама умерла, братья хотят продать, а меня в квартиру определить… — …У братьев, как я понял, теперь какой-то автобизнес, но женщина не знает даже где.

— Сейчас время такое — чем богаче, тем жадней. А я вот — у меня нет, и заберите всё…

— Так чего значит мы… По триста тысяч получим. За миллион мы если дом продадим. Всё, больше-то ведь не продадим. А дом-то хороший. Двор есть. На дворе баня какая-никакая есть. Котельная — отдельная. В доме места очень много, потолки больше трёх метров, высокие.
— Да? — не удерживаюсь я от восклицания.
— Да, высокие очень там потолки. Это мне на всю жизнь бы хватило. На мою жизнь, скажу, точно хватит.

— Из улицы наш дом самый красивый. Егор, сосед, хотел его сыну купить. А тот в позу встал, говорит: «Я куплю такой, как мне надо и где мне надо». — он же молодой, не хочет близко с отцом, а отец-то хотел, чтоб под присмотром. Ну батя-то его пришел к нам, сказал «два миллиона я вам даю», но сын пошел на попятный, нашел в другом месте, отцу его что делать? Так что два теперь за дом никто не даст. Полтора-то дай бог, да и то.

А то может и доживу здесь, если повезёт.

#наличники #nalichniki #ИвановскаяОбласть #Лух #ВПоискахНаличников #деревянноеЗодчество

Сила, мощь и красота

…встречался я в феврале с давней знакомой, ещё из тех времён, когда наличники для меня самого были пустым звуком. Разговариваем о том о сём, она вдруг говорит, что читает меня и вообще рада успеху проекта. Я удивлён невероятно, потому что соцсети же обычно выделяют твоих знакомых, особенно тех, которые в телефонной книжке есть, а о ней я не в курсе.

— Или ты в Инстаграме — смеюсь — смотришь, но не пишешь?

— В Телеграмме! — говорит она мне.

Я удивляюсь, потому что у меня там ровно 62 подписчика.

— а чего именно там? Я ж в нём совсем недавно (завёл его только осенью 2017).

— да как-то прижилось. А в остальных сетях меня вообще нет. 

А теперь вот Телеграмм закрывают. И говорят, что «мы ещё проверим Фейсбук».

Конечно вода всегда дырочку найдёт: не будет одного — будет другое, и если закроют Инстаграм с Фейсбуком, то я буду рассылать картинки по электронной почте, а если и её запретят (ведь сообщения тоже шифруются), то по обычной — посылками, потому что в бандеролях только печатные издания можно.

Но за всей этой охранительной деятельностью мне обидно ощущать себя щепкой которая летит.

.

PS На фотографии #деталирезьбы из городка #Южа — как символ того, что сила, мощь и красота в малом. В деталях. В маленьких городках. В каждом человеке, а не в толпе.

#наличники_текущее #наличники #nalichniki #деревянноезодчество #ивановскаяобласть