Из истории советской науки

…— 

Ездишь значит, страну изучаешь… это дело хорошее! Я тоже в своё время поездил по нашей бескрайней, только это ещё при Союзе было… Вот я тебе случай расскажу , это ещё было в восемьдесят… Какой! В семьдесят втором. Ну да. Ну и вот. Мне лет ещё было как тебе. Тебе сколько лет между прочим? 
— Тридцать пять. — отвечаю.

Мы сидим в Подмосковном Орехово-Зуеве на широкой некрашеной лавке, спиной к обложенному кирпичом дому, наличников у которого нет, по словам его владельца, уж лет тридцать.

— А, ну мне двадцать пять тогда было. Не важно, всё равно молодой. А я важный был, меня же, с проверкой отправили в школу! Первая моя проверка была, как сейчас помню! Учителей математики проверять, как они, стало быть, уроки ведут. Ну я приезжаю… А школа, надо сказать, окраинная, плюс Казахстан, а в республиках всегда с образованием похуже было. Приезжаю: дети косятся, учителя вообще разговаривать бояться, но нас об этом уже предупреждали: «Для них вы люди из Москвы! Большие люди!» И не важно, что мне двадцать пять, а ему шестьдесят. Всё равно. И на втором же уроки я попадаю. Ситуация. Тема — сложение дробей. Как дроби складываются помнишь? 
— Я ж на математика учился! — смеюсь я, а сам судорожно вспоминаю, что вроде бы сначала к общему знаменателю, а потом просто сложить… но это не точно…
— А, ну да, ты ж говорил. — проглатывает отмазку, мой собеседник, — Ну да. Ну и вот. Словом выходит ученик… А, ты ж понимаешь, когда проверяющий приезжает в школу, то там команда даётся: к доске выходят только лучшие ученики, а остальным «цыц» и можно вообще даже не приходить! Мы это знаем, они это знают, об этом нас ещё дома предупреждали. Ну и вот… Выходит наверное его лучший учение к доске и перед всем классом складывает дроби: числитель с числителем, а знаменатель со знаменателем. У меня глаза на лоб лезут, а учитель — тот самый учитель, которому шестьдесят (он, к слову сказать, сорок лет в этой школе работает!), — говорит этому мальчику: «Молодец, отлично!» и сажает. А потом вызывает второго и история повторяется. То есть они все, понимаешь, все так считают.

Мужчина веточкой чертит на песке пару дробей и складывая 1/2 с 1/2 получает таким нехитрым образом 2/4, которые тут же сокращает до 1/2.
— Гениально же! — восклицаю я со смехом.
— Ну как сказать… — смеясь соглашается он со мной, энергично отбрасывая веточку в сторону, — как сказать. Я тогда чудом удержался от того, чтоб не встать прямо на уроке и не начать их «учить». Удержало что-то. Совладал с собой, дослушал. Они все так складывают, понимаешь. И ни у кого, это вопросов не вызывает. Ну, казалось бы, ты складываешь половину с половиной, или там четверть с четвертью, ну включи голову… Они складывают как-то… механически, понимаешь. Ну да. Ну и вот. После урока мы садимся с учителем… А мне же нельзя тоже упасть в грязь, я же — помнишь — авторитет! Ну и вот. И я как бы невзначай так, посреди разбора оргмоментов, говорю: «Там ребята ошибку совершили, когда дроби складывали. Вы должно быть не заметили. У них было так и так, а надо же вот так и вот так». И рядом на бумажке набрасываю пример из урока. Заострять не стал даже… Он чего-то там уточнил из урока и мы дальше пошли… Ну да… Даже, по-моему, он меня по этому примеру не спросил, а что-то другое… Ну и вот… На следующий день прихожу… А… Это я забыл: он же в начале, когда я только приехал — я же на уроках присутствую, ребятам — пятый класс же — интересно, кто да чего… Он меня представил естественно, как специалиста из Министерства просвещения. Ну и вот. Следующий день. Начинается математика в том же классе. И этот учитель — вот что значит сорок лет в школе! — выходит перед учениками, берет пример из домашней работы, складывает на доске дроби правильно, как я ему вчера показал и говорит: «Ребята, как вы знаете, к нам недавно приехал человек из Москвы. Москва всегда была на острие мировой науки и культуры. И мы вместе с Москвой тоже тянемся к новым знаниям. Так вот, ребята. Теперь дроби складываются вот так!» И за две минуты объяснил им суть «нового способа»!
— А они?!
— А что они? Уже к следующему уроку щёлкали как орехи. Мало ли там в Москве чего придумают!

PS На фотографиях, построенный в конце XIX века в Орехово-Зуево дом директора правления товарищества мануфактур «Викула Морозов с сыновьями» Степана Никифоровича Свешникова.

#ВПоискахНаличников #Орехово-Зуево #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Я, да. Зову вас завтра смотреть НТВ. И нет, меня не взломали.

Никогда не думал, что напишу такое, но завтра в 12 часов по Москве, включайте НТВ! 🙈

Нет, мой аккаунт не взломали, и мне (К̶ ̶н̶е̶с̶ч̶а̶с̶т̶ь̶ю̶, ̶п̶о̶к̶а̶, ̶д̶о̶ ̶с̶и̶х̶ ̶п̶о̶р̶) не заплатили миллион тыщ тыщ за рекламу, просто 2 сентября выходит «Дачный ответ», в который меня позвали рассказать про наличники одного подмосковного домика и не только!

Наличники эти сначала показались совершенно ординарными, таких сотни в Подмосковье. Но потом, после того, как мы с командой «Дачного ответа» изрядно помотались по окрестностям и нашли усадьбу, которая оказалась не той, за которую мы её приняли, всё неожиданно изменилось 😂. В общем смотрите, чего я всё рассказывать буду!

А на фото — малоизвестные московские наличники: Русаковская 19, это между Сокольниками и Красносельской. Я их давно снимал, так что при случае сходите, проведайте при случае, как они там!

#ВПоискахНаличников #Москва #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #деревяннаяАрхитектура #nalichniki #наличники #деревянноезодчество #домоваярезьба #window #русскаяархитектура #wooden #oldrussianhouse #oldhouse #ornate #oldbuilding #russia #архитектура #порусски #ДачныйОтвет

Так и не отметила…

…В августе фотографировать в Старой Купавне одно удовольствие: цветы повсюду. а облака их ароматов даже там, где цветов уже и нет. Знай только переплывай из облака в облако, от дома к дому, да впитывай что-нибудь новое.
⠀
Вдруг, откуда не возьмись, милейшая бабушка — cухонькая, в горичневом цветастом платье с широкими рукавами, с янтарными бусами на шее и в обязательном белом платочке с мелкими голубыми горошинками — бойко направляется из проулка прямо ко мне, словно только и ждала моего тут появления. Здоровается, и так, будто мы минуту назад прервались, заявляет:

— У нас есть ещё один красивый дом. Не тут, в Богоявленском переулке. Видели уже? Там еще перед домом что-то навалено у них! Видели?

— По-моему нет… — пытаюсь соответствовать её напору я.

— Нет, они там молодцы, постарались… Вы сходите, сходите! — настаивает бабушка. — Вот у них я любуюсь! Вот ребята, вот молодцы! Вообще у нас тут самая старая улица. Ивановская. Только её назвали «Братьев Кругловых». Они вот в этом доме жили. — Она показывает вроде бы на розовый дом на другой стороне улицы (хотя потом упоминает, что того дома уже нет: видимо он перестроен). — На фронт ушли пять сыновей и все погибли. Все пятеро. Вот поэтому им здесь поставили крест. Сарайчик остался, а дом стоял за забором. Я сама с этой улицы. Я и родилась здесь. Замуж-то я вышла в пятьдесят… — она на несколько секунд задумывается, будто бы подсчитывая, — пятьдесят четвертом году! Мне лет-то уж скоро восемьдесят пять! Я даже не верю! Дед мой был последний священник в храме тут. Их всех расстреляли в тридцать седьмом. Дядю Мишу, дяду Андрея… Там их много забрали… Вообще… А в этом доме — тут она поворачивается к дому, возле которого и застало меня неожиданное её появление — я не знаю вообще… Он совсем один живет. Своей жизнью… Мама умерла, папа умер, брат умер. И жалко, какой парень был хороший. У меня фотография есть: его папа, мой — Борис Николаич. Он он с двумя детьми. С Лёшей и вот этим Игорем. Отдыхали вместе где-то. Фотография есть у меня. На море они стоят. Ну вот и Валя там ещё. Она недавно умерла, со мной она училась, мама ихняя. Что сделаешь! А вот этот, брат её… Наверное тоже участник войны наверное был, вот год уже как будет… А сын значит с ней сгорели!
— Как сгорели? — удивляюсь я такому обороту.

— Я ходила шесть лет за ними. Бывший зять мой, он пьяницей был, дочка жила с ним тринадцать лет, всё здоровье потратила. Я говорю: «Что ты живешь!» Ну никогда не понимала её. Слава богу второй муж у ней попался дай бог здоровья… Ну вот… Я за ними шесть лет ходила. Бабка у него уже ничего не понимала — чего вытворяла! Везде… как говорится, насрёт, высушит и Сашке: «Будешь есть?» Своё гэ! Вот я ухаживала. Мне говорят: «Как ты не брезгуешь?» А чего брезговать-то? Той было 85 тогда. Ну я раз взялась уже, так и ухаживала. Кто ещё-то? Как бросишь? Пусть уже и бывший и пьяница, но зять же. И мать его!

Тут она делает небольшую драматическую паузу и одновременно с этим переходит на нарочито небрежный тон, как пересказывают список продуктов перед походом в магазин, чтобы ничего не забыть.

— И вдруг. У меня к юбилею всё закупили мы, наготовили, я им намыла, настирала. Ира говорит: «Мам, тебя с пожаром». Я говорю: «Как с пожаром?» А она говорит: «В Кутузове дом сгорел. И бабка сгорела и Санька сгорел».
— Ничего себе. — удивляюсь я. — А что случилось?
— Обворовали их. Керосином, бензином пахло вокруг дома!
— Что ж у них брать-то было?!



Тут приходит её черёд удивляться:

— Так у них вот такая тряпица была — одни медали были. Это отца ещё, Жени. Он семь лет на войне был. После войны ещё какую-то чёрную кошку ловили два года… Потом у них хрусталя… Вещей два гардеропа… В общем было много чего…


— Так это давно всё было что ли? — уточняю я думая про лихие девяностые. Но она опровергает моё предположение.

— Да вот в 2013-м году! К седьмому ноября. А я должна 80 лет отмечать! Ну что ж я буду отмечать? Теперь… сколько-то прошло, неделя там, мы только собрались… В Жилке мой брат жил… ну и вот… Там Галя, сноха жила. Чего-то поругались и у них пожар! И сноха тоже — она в окно, думала там правнук дома, полезла спасать, только залезла на кухню в окно, и взрыв — ей голову оторвало!
— Какие вы страсти рассказываете! — уже почти смеюсь я: такое количество трупов за пять минут, как-то резко переводит этот ужастик в разряд комедий.
— Да! У них её сноха, ну сын её, тоже сгорел.. И тоже опять в ноябре! Так я и не отметила восемьдесят лет. Так собиралась, а чего ж? Здесь горе, там горе, а я буду плясать?Нет!
— Ну зато теперь уж можно! В этом-то году?

— Ну когда будет ещё! В ноябре! Я ковыряюсь в саду, мои говорят: «Ба, мы так не умеем!» А меня папа — мне семь лет было — приучал нас, чтоб всё красиво было. Чтоб ни одной травинки лишней не росло. Я вообще люблю всё это… Я вот найду какое-нибудь старьё, старину эту, всё себе собираю. Дочка говорит: «Мам, выкини, это не надо!» А я не могу. Вот тут часы такие нашла, такие пластмассовые, но до того красивые, я взяла! И там чего-то нарисовано, и такая рамочка… И там у меня Дед Мороз был и «С новым годом». А Ирка мне: «Мам, ты где взяла такие?», а я смеюсь: «На свалке».

Она и правда смеётся. Рассказывает про своё хулиганское хобби — тащить в дом старые вещи, а глаза смеются. И ни в жизни не верится, что им восемьдесят пять!
⠀
— Такие вещи выкидывают, ммм! А у меня сад ещё. Я и сейчас вот всё сама делаю, и компот, и всё. Мои не пьют. Ну я раздаю. Мне дочка: «Мам ты зачем делаешь и раздаёшь?» Ну а чего я? Обожраться мне? Аппетита нету…

Тут смеющиеся её глаза цепляют один из домов.
— А вот здесь ещё кстати… парень — со мной учился. В армию ушел, моряк. Взрыв — на мину что ли нарвались? Ногу оторвало. Недолго жил тут. Умер. И его сын недавно умер. Ну этот пил. И вот дом построен, а жить некому. Жалко так их всех, жалко… Так живёшь-живёшь… А всех жалко. А другой тут, в конце улицы живут, у него жена умерла, парень хороший с пятерыми ребятишками остался. Они в одной комнате живут, снимают. А куда денешься… Мал мала меньше… А что сделаешь?

И вдруг, словно сработал невидимый гонг, отмеряющий время нашего разговора, старушка начинает суетиться, обрывает свою речь:
— Ой, заболтала я вас… Да и мне пора! С праздником вас! Прощайте!

И сворачивает в переулок, растворяясь среди нависающих над тропинкой ветках яблонь, словно никого здесь и не было…

#ВПоискахНаличников #СтараяКупавна #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Близ Шатуры

⠀
Женщина, вышедшая из соседнего участка, несколько секунд благодушно смотрит, как мы командой из двух фотографов и видеооператора увлечённо снимаем один из самых красивых домов в этой деревне:
— Это мой дедушка строил! — наконец горделиво заявляет она. И немного помолчав добавляет, — да только мы потом продали, а живём вот рядом.
— О! Ваш дедушка плотником был? — радуюсь я как всегда такой удаче.
— Нет, просто… Наверное кто-то показал ему как… Раньше на селе все крестьяне плотничать умели. Дома ставить и плотничать.
— Ну плотничать — пытаюсь поспорить я, — да. Но тут уже такая, столярная, тонкая работа…
— Ну, милдруг, это всё… Всё это умелось… Он вообще простым крестьянином был. Он 1895-го года рождения был. А этот дом они поставили в двадцать шестом году, в нём родился мой папа!
— То есть он для себя его строил? — уточняю, — женился и построил дом?
— Да, да, да.
— А сам он откуда был?
— Из этой же деревни. Да. И жена его из этой же деревни. Раньше здесь очень много было домов. Сейчас уже новые дома. Кругом новые, новые, новые дома. Вот старый один наш остался, туда дальше — женщина показывает куда-то вдаль, — еще тоже давнишний старый дом… Старый, тоже покосившийся… Вообще где вот такая постройка, они все одинаковые, примерно с двадцать шестого… Но раньше, ещё раньше, еще до постройки вот этого дома у нас деревня была… где-то в XVIII веке… там деревня была, в той стороне, где поле. Деревня была там.

⠀
— А почему перенесли? — не пойму я. — Сгорела?
— Горела, да. Сгорела и её начали строить сюда ближе. А здесь раньше река протекала Понор, или Понора. В старину. Это в XVIII веке.
— А что, неужели вообще от неё ничего не осталось?
— Осталось. Весной! — Женщина смеётся, показывая размер реки, вернее ручья, не разводя рук даже на полметра. — Вы знаете, я когда была маленькой, ребёнком, ездила, здесь дорог вообще не было, здесь были вот… зимой сани, а летом пешком мы до Красного и на автобус… Здесь автобус только до Красного ходил. А ещё раньше, не только автобусы когда не ходили, а я девочкой была… Узколейка — она так и говорит «узколейка», очень точно сокращая повторяющийся слог в «узкоколейке» — была из Шатуры, и она вела туда, на Орехово… И мы за три километра, пешком здесь ходили… Называлась остановка Ярый. Песок Ярый. И мы на эту остановку, садились на поезд этот… маленький вот эти… узколеечный… И ехали в Шатуру. Вокзал, если вы знаете в Шатуре… Там вот останавливалась эта мотри́са…
— Мотри́са? — эхом повторяю я. — А это что такое?
— Я уже забыла… — женщина усмехается собственным воспоминаниям и пытается описать их нам, людям другой эпохи — это… такой вагончик… на керосине… Мотрисы эти… рабочих на торфоразработки возили… А потом уже автобусы пустили до Красного. И мы уже на красновском автобусе. А до Красного пешком…
— А узкоколейку закрыли?
— Да уж давно! Её уже разобрали. Её уж много лет разобрали.

Несколько секунд мы молчим, потом разговор как-то заходит про их дом.
— А не жалко, что продали? — спрашиваю.
— Ну знаете… По жизни так бывает: что-то покупается, что-то новое строится, что-то старое продаётся… Чтобы выстроить новое, пришлось старое продать, потому что семья расширилась. Но мы приезжаем на соседний участок, теперь уже как дачники.
— А вы прям соседи, да? Но я смотрю, они хорошо всё сохранили?
— Да! Вы знаете, он, кстати говоря, внутри… мы так следили за домом! Мы его обили, подвели фундамент! Тогда этого еще так мало кто делал, у нас дом на камнях был… Вот камень обычный… — она как-то заминается, пытаясь описать, что за камни были вместо фундамента.
— Валуны такие по углам большие? — переспрашиваю.
— Да, да, да! А когда мы стали потом заниматься, мы стали с мужем заниматься этим домом, мы подвели фундамент, обили весь дом, внутри весь… Вот кто у нас купил этот дом, он говорит: «Внутри он вообще целёхенький. Он такой хороший внутри!» Теперь они будут крышу под тот дом под новый подводить… Сайдингом наверное обивать…
— А может не будут? — с надеждой разглядываю дом я.
— А может не будут. — соглашается и она, улыбаясь. — Теперь это их дом…

А через несколько секунд добавляет:
—  Деревня у нас очень хорошая. У нас слава богу два года назад хоть вот такую дорогу сделали…
Мы стоим на неком подобии дорожного полотна, чём-то среднем между грунтовкой и старым-старым асфальтом.

— Уродство конечно, — разводит женщина руками, — но что делать. А то мы вот так вот — она руками показывает волны, как на море — ездили.
— А это считается асфальт наверное? — уточняю я.
— Наверное… — Смеётся хозяйка. — Я не знаю. Когда только-только её сделали, она была уложена мелкой щебёнкой… Ой! Мы так обрадовались! Ребята хоть на велосипедах могут кататься! Мелкой щебёнкой сделали! Но это щебёнка была ровно три дня мелкой. Машина прошла одна-вторая и всё рассыпалось…

Вдруг она, словно вспомнив что-то, всплёскивает руками:
— Жаль, у меня фотографии были, я увезла! Здесь терраса была, они её сломали… У меня есть такие фотографии: у меня дедушка стоит здесь около дома… лошадь у него была… с лошадью… Бабушка стоит, её сестра по-моему… Здесь же была терраса, выход сюда был. И такие здесь две закрывались двери, две створочки. Они вот так закрывались… И они все тут стоят нарядные…
⠀
Женщина так живо описывает снимок, что я легко себе представляю эту, наверняка чуть пожелтевшую, чёрно-белую фотографию, может даже с резными фигурными краями. Сделанную скорее всего в какой-нибудь праздник — все в парадном…

Она продолжает:
— Но мы, так как были молодые, хотели чтобы нам всё более было современно, мы эти створки все закрыли, всё уничтожили, сделали террасу здесь закрытую. А потом новые, кто купили, они её вообще снесли. Вот. То есть… Ну деньги тоже в своё время нужны были…

На какое-то время повисает молчание, а затем из калитки выбегают один за другим два пацана, и, видя, что мы разговариваем, тотчас же забегают обратно.
— Это мои внучата! — гордо заявляет наша собеседница. — Там еще третий есть!
— Красавцы! — улыбаюсь, — Им тут раздолье же поди! Машин почти нет…
— Ну как нет… У нас как пятница, тут начинается! У нас же тут и охота, и рыбалка, и ягоды. Ягод полно. Сейчас черники полно, была земляника! Вот в этом году малины нету, но полно клюквы. За клюквой наши куда-то подальше ездят, за клюквой. Тут раздолье. Тут единственно что — вот соседний дом как сгорел, теперь участок неухоженый… Ой, как горел, это у нас целая история была! У нас дачница здесь жила, женщина. Москвичка. И вот что же. Она пошла к тем соседям (сейчас тоже уже другие живут) помогать полоть им. А я вот что-то за домом делала. У нас двор же большой был… И я туда пошла зачем-то… Чего-то мне надо было. И вижу, дом! Начинает гореть! Пристройки её гореть начинают. Я начала кричать: «Тёть Катя, у вас дом горит!», а мама мне: «Её нет, она там у соседей!». Побежала туда. Быстрей! Ладно. Прибежали и он уже полыхать начал. И у неё в доме внучка спала… Я кричу: «Ты Дину-то, смотри, Дина у тебя же там! Быстрей её оттуда!» Она за Диной и Дину вывела. Потом… Пока в пожарную позвонили, пока пожарные приехали… В эту пору, вот до пожарных, мы спасали свой дом… А как спасали? У меня муж забрался на крышу… и у нас был насос и из пруда мы водичкой вот так поливали крышу, стену, всё это поливали… И пока был пожар, мы поливали крышу, чтобы всё это к нам не перекинулось.

Она делает паузу, переводя дыхание. Видно, что воспоминание о пожаре и сейчас перед глазами.

— И пока был пожар вот этот… У неё в доме были газовые баллоны. Они видно нагрелись, ка-ак бабахнут. У меня муж волной вот этой упал с крыши! Но всё слава богу, только ногу повредил! Там потом уже пожарные приехали. Тот дом они даже не спасали, уже было бесполезно, спасали вот этот, наш. Мы так были рады, что спасли… А потом еще в 2010-м у нас страшное конечно дело был, когда торфяники горели. Дым — это ужасно было! Но у нас еще больше страшно было… Мы уже переживали: у нас в тот год (а там поле сзади) там была рожь посажена. И как раз это было в то время, в августе… Она уже налилась эта рожь, уже всё сухое было такое, как говорится, жара какая была! И мы всегда боялись: «Не дай бог, кто-нибудь спичку бросит…» Нечаянно! Ну, как говорится, рыбаки-охотники, кто знает в каком они состоянии иногда бывают… Боялись… вот не дай Бог! Мы б тут полыхали бы все…
— А сейчас уже не боитесь? — почему-то понимаю я.
— Ой! — Она машет рукой — А сейчас это поле не сеется, не пашется, ничего там нет… И самое страшное — оно мелколесьем зарастает. Мелкой берёзой. Берёзки уже в мой рост, вот такие… И это беда, по-моему, всей России, что нигде ничего не сажается, не пашется… И поэтому всё мелколесьем… Вот такие вот дела, ребята…
…
⠀
#ВПоискахНаличников #Шатура #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

— Эх, вы поздно приехали как!

…— А наш дом вы почему не снимаете?

Я заметил эту женщину несколько минут назад, когда она вышла из новенького кирпичного дома с той стороны улицы, куда я ещё не дошел. Она не скрываясь наблюдала за моими перемещениями и, когда я, отсняв наличники дома напротив, собирался уже двигаться мимо, игнорируя её домик Наф-нафа, она и задала этот закономерный вопрос.
⠀
Мне остаётся только улыбаться:
— Так это я не дома снимаю, а резьбу. Наличники! А у вас же кирпичный дом…
— Эх, вы поздно приехали как! — Искренне сожалея восклицает она. — У нас же тоже раньше были наличники! Загляденье!
— Представляю! — говорю. Тут на каждый третий дом можно сказать «загляденье», поэтому я ни сколько не удивлён.
— Такие были красивые, самые красивые в городе… Ну может и не самые в городе, я представляю, но на нашей улице ничего подобного не было, это я вам точно скажу.
— Так что ж вы их сняли? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь: за спиной у неё широкие пластиковые окна, совершенно не совместимые с традиционными узкими и длинными наличниками.
— Посохли они, потрескались, знаете, отваливаться стало как-то всё махом. То здесь, то там. А потом когда лопина по ним пошла повсюду, мы уже как раз окна менять стали… А потом и кирпичом уже заложили.
— Лопина? Это в смысле? — удивляюсь незнакомому слову.
— Ну лопнуло дерево. Посохло и полопалось…
— А, ясно! — радуюсь я понятному объяснению. — А вы не сохранили их случайно? Сейчас, вы может видели, из старых наличников зеркала делают, очень неплохо выходит!
— Ой, да там всё рассыпалось в руках как по типу труха. Им же лет сколько было! Их фотка где-то была, я принесу альбом. Вы не спешите?
— Нет-нет, — заверяю я, не веря своей удаче. — Я дождусь, это очень интересно!

Женщина энергично исчезает за калиткой, но через несколько минут однако возвращается с видом разочарованным и пустыми руками.
— Молодой человек, знаете, я не нашла. Был вот, на виду всё тёрся, а куда-то, как всегда, когда надо, так и не сыскать. Но хорошие они были это ж папа сам резал. Он с войны раненый вернулся, у него руки одной не было. А мама его дождалась… — тут она понижает тон, словно на пустой улице нас кто-то может услышать, кроме птиц. — Я потом нашла в архиве, что она замуж сходила в войну, но тогда мы не знали. И папа не знал. И никто не сказал, пока уж я теперь в архиве, как мама умерла, не стала читать. Ну вот он, короче, вернулся с войны и они поженились. А как уж там было, всё быльём поросло. Ну вот они, значит, поженились, он стал дом строить, и строил хорошо, что все диву давались, как он с одной рукой ворочает чушки, все бревна, как и не всякий здоровый сможет. А у него какая-то такая была на плечо по типу сумка, он ей всё цеплял а второй рукой поддерживал. Это он так носил всё, это я помню.
— А что наличники, он тоже сам резал?
— Да, его отец бондарь был. Сани он тоже делал, у нас сани стояли такие старинные. Он сам тоже всегда хотел на бондаря, дед-то ещё до войны умер в голод, а папа хотел на бондаря учиться, ходил в другое село, там что-то договаривался, искал, в за ним какое-то тоже… знаете, как говорят: «Все кузни исходил, а не кован воротился». Вот так про папку моего…
— Так это он до войны хотел учиться?
— Нет, это после! Это уже как дом построил, его на работу не брали никуда, мама в двух местах работала: в ателье шила и дома ещё потом. Это самое, знаете, было… я помню эти полоски ткани у ней повезде вылезали, а мы их прятали с Вовкой. Она ж из остатков, из лоскутов всё шила, что на фабрике осталось, она домой несла. Ну потом попалась как-то… Её тогда не посадили чуть… Кто-то там помог, уж я не знаю… А! Этот же… Кто-то, кому она там шила что-то, школьную форму ли, или на свадьбу… Ну в общем отступились от ней, отпустили… А папа вот тогда — это я в школу уже ходила — он сильно тогда переживал, что его на работу не берут и что в лагерь отправят, как всех инвалидов войны. Ну его не тронули бы, это мама потом уже рассказала, когда папы не стало. А тогда мы с Вовкой ничего не знали вообще про лагеря конечно. А мама потом рассказала, что служил майор милиции, который… ну от которого короче зависело, он к ней в ателье ходил, парадную форму заказывать. Он-то холостой был и что-то там такое у них вроде закрутилось, что мама никогда не рассказывала, но переживала сильно, что хороший был… Любил он её, вроде прямо по настоящему. А мама ему вроде как и не прогоняла его, но так, знаете, повода не давала. Он приходил к нам в гости, такой большой, играл со мной. Я только запах его помню, такой, знаете, папиросы и вакса вперемешку. Знаете что такое вакса? — неожиданно поднимает она глаза на меня.

⠀
Я улыбаюсь, киваю. Может в моём детстве это была и не вакса, а какой-то другой сапожный крем, но запах, замешанный на этом креме, табаке и ношеной армейской форме, не спутать ни с чем…

Женщина удовлетворённо хмыкает и продолжает рассказ:
— Он маме цветы ещё приносил, если папы не было… А мы их потом в окно сразу… Он за порог, а мама мне букет, или Вовке: «Бегом!» Мы в окно, за окно и назад сразу позади дома, где яма была…— женщина смеётся вспоминая. Потом замолкает и я, ожидая продолжения, замечаю, как исчезает улыбка с её лица, как разглаживаются ямочки на щеках и наоборот, снова покрывается морщинами лоб. Какое-то время она молчит, затем, словно из сундука, извлекает из памяти ещё один фрагмент — Он папке очень помог тогда: он его учиться же отправил и помог там, что-как. Это мама его упросила…
— На резчика учиться? — уточняю.

Она удивлённо смотрит на меня, словно и не замечала моего присутствия всё это время.
⠀
— Нет, зачем? А… А… Нет… Он на бухгалтера пошёл учиться и потом до пенсии в заводоуправлении работал.
— А наличники-то он как научился делать?
— Ну это он сам как-то… Я это… на десять лет ли? Ну это я уж год не припомню… ну в общем как-то он или в город ездил, или что, знаете, привёз такие чертежи в рулоне. Там птицы, эти всё. И вырезал. Чего-то долго. Вовка там ему помогал, это ну брат мой. Вот они сделали, так сказать, наличники и хотели повешать их, пока, значит, мама на работе…

Женщина делает небольшую паузу что-то вспоминая: глаза смотрят словно сквозь меня, а пальцы то ли перебирают клавиши незримого пианино, то ли расставляют костяшки на невидимых счётах. Спустя несколько секунд она возвращается в наш мир и неожиданно заключает:
— Да, это на десятилетие их свадьбы было, в 58-м. Они с Вовкой всё, значит, делали, знаете, в обстановке строгой секретности, в дальнем сарае. А когда всё приволокли, то оказалось, что все, значит, эти наличники по размеру не подошли! Не один, представьте, не подошёл! — женщина хлопает себя ладонями по бёдрам и смеётся так заразительно, что я и сам не сдерживаюсь и расплываюсь в улыбке. — А всё потому что Вовка мерял окна палкой, а сказал, что всё померял хорошо… Ой мы насмеялись тогда все. Мама вообще потом палку эту всё вспоминала ему… Наличники красивые были, такие с голубями, но не то, что, знаете, как на флаге мира, а как будто они летят так вот в бок как бы…
— Так их всё-таки повесили? Хоть они и не подходили по размеру?
— Ну папа как-то подогнал там потом, я уж не знаю… Ну подпилил там, что-то подрезал, я не знаю, как там это делается. Мы их перед майскими красили всегда в белый, они самые вычурные были тут. Я как теперь помню: правые два красила, а Вовка другие два… Они самые красивые на нашей улице! Но как мама болела, так уж пришлось снять их: рамы старые, дует в окна, что поделаешь. Уж мы так хотели их сберечь, а куда там: всё знаете, как это берёшь, как словно труха одна… Пепел.
— А, — говорю, — вы кирпичом уже потом дом обложили, да?
— Кирпичом уже вот, когда? Да два года назад. А сняли их… Ну как… родителей уже в 2008-м не стало, вот мы осенью, выходит, 2007-го и поменяли… Они, знаете, как болеть оба взялись, я сюда переехала за ними ходить и это вот с окнами всё затеяла перед зимой. Потому что дует. Мама так радовалась, что мы хоть поживём с хорошими окнами. Всё говорила тогда, чтоб папа не смел первым помирать, а только он всё равно по-своему решил, он же всегда так… Он первого марта, а на сорок дней и мама ушла за ним…

#ВПоискахНаличников #Талдом #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Всё вернулось на круги своя, только веры больше нет…

…— А кто вырезал эти наличники, не подскажете?
— А я не знаю, уже покойники все. Как поставили дом, сразу дедушка заказывал.
— Это в 56-м году было.
— Да не… пятьдесят лет!
— Не, с пятьдесят шестого года он!
⠀
Три бабушки на лавочке, перебивая друг друга, рассказывают об одном и том же, дополняя и опровергая самих себя ежеминутно. Гомонят так, будто их тут не трое спорят, а минимум десять. Добавляет суматохи ещё и собака под лавкой, поднимающая лай всякий раз, как я приближаюсь к бабушкам на одной ей известное расстояние. Причём она не только сама лает, но ещё и провоцирует на гневные окрики старушек, так что шуму от неё, пожалуй, как от них ото всех.
⠀
— А дедушка наличники где-то заказывал? Была какая-нибудь артель, или мастер? — пытаюсь я вычленить из их ответов самое главное.
— Нее-не, не артель…
— Просто любители. Люди… Ирма уйди! — бабушка строго грозит собаке кулаком.
— Да что ты пятьдесят лет! Я пришла сюда, дом уже стоял! А это в пятьдесят шестом году было! Ирма заткнись! Ирма прекрати! Он нас не трогает!
— И они хорошие деньги брали. Я помню с Клюковников был хороший вот мастер…
— Я у него заказывала. Клюковников. Да, пятьдесят шесть лет дом стоит.

Ирма лает не унимается и, словно извиняясь, одна из бабушек показывая на собаку и обращаясь ко мне поясняет:
— Она боится, что нас кто-то тронет.
— Это наша любимица улицы.
— Умничка наша.
— Да Клюковников мастер хороший был.
— Там около рынка Зотовы жили. И вот его, Зотова сын, Колька, с моим работал.
— Да это у кого желание есть…
— Он желание, да… И вот он нам резал, вырезал. И рамы он делал нам. И рамы стоят, что звон: не поднимешь! Делали капитальный ремонт ребяты, дак не пробьёшь ничего!
— Ну тогда так просто строили. Мы вот прорезали большие окна, чтоб пластиковые вставить, и там дуб вот настолько крепкий, что вообще! А у нас же и лу́дки и эти… подоконники — всё дубовое!
— Лу́дки? — уточняю я. — А что это, лу́дки?
— Ну лу́дки, эти, боковые, где рамы крепются. И подоконники-подлокотники — всё дубовое.

В этот момент я, вероятно, снова оказываюсь ближе, чем может позволить собака и из под лавки раздаётся утробное рычание.

— Ну что ты! — обращаясь вновь к собаке, кричит одна из бабушек, та, что постарше. Она в платочке, говорит больше всех и, вероятно, пользуется авторитетом, потому что две другие её, кажется, стараются не перебивать. — Не бойси, не бойси.
— Да чего ты, он нас не трогает! Пойдём со мной, а то у меня погорит там всё. — это другая бабушка, обращаясь к собаке. А потом, повернувшись ко мне, добавляет: плита включена. — И снова к собаке: — Ирма, скажи: «Пока-пока». Пойдём, картохи дам с мясой.

Она торопливо уходит за калитку того дома, у которого мы и разговариваем, собака виляя хвостом, убегает следом. Две бабушки вдруг переключаются друг на друга, словно меня и нет.

— Я Татьяну Михайловну встретила, говорила тебе?
— Ой, как она? Одна теперь ходить?
— Да ничего, ходить она, ходить уже. Топает потихоньку. А дедушка инсульт перенёс. А так ничего дедушка. Лежит вот только. Она теперь одна ходит.
— А она так и ходит в богомолильный?
— Это наша Таня-то?
— Ну.
— А я не знаю!
— Ну как?! Она ж как сразу ушла, так и ходит же.

Тут я не выдерживаю, вклиниваюсь:
— А что это значит: «богомолильный»?
— Так это богомолильный дом. Что баптисты у нас. Розовый такой. У них частная лавочка.
— Ну у них другая вера. — снова подключается бабушка постарше. — Я раньше им сочувствовала, а теперь нет. Получилося так: я в торговле работала и ихние работники, у нас рабочим один подрабатывал. Дядя Коля. Так воровал — это страшное дело. Попался он потом. Я так разочаровалася! У девчат в кондитерском воровал конфеты. Видно вот чаепитие устраивается, он начальству подлизывается… Полными упаковками! Девчата платили-плакали, одна в петлю даже лезла! Я уже потом ему говорила: «Как тебе может бог сохранить такую тварь, а!? Ребёнок лезет в петлю, а ты берешь, кого-то угощаешь, и вы жрёте, скоты!» Но он потом умер. Быстро умер. Как я ему желала: «Чтоб ты сдох, подлец!», так и помер. Немолодой был мужчина, на пенсии. Он был казначеем здесь, и поэтому веры им у меня нету…

Рассказывая, бабушка удивительно точно дублирует свою речь жестами: она то всплескивает руками, то хватается за голову, демонстрируя разочарование, то показывает, как этот человек прятал коробку конфет за пазуху, а её сотрудница лезла в петлю. Наверное, если бы я вдруг перестал её слышать, то всё равно понял бы всё дословно. В то же время её подруга словно не присутствует здесь: взгляд её затуманен, и только руки то и дело отгоняют комаров.

…— И главное мы так ему доверяли! — продолжает первая. — Он же богомолельный, понимаете? Он же не возьмёт… Кто бы мог подумать на него! Ключи даже доверяли ему от магазина… Я ему потом говорю: «Ты идол! что ж ты делаешь!». А это один раз, я работала в молочном уже, у мене пропала головка сыра. Пять почти килограммов. То он работал и еще один. Но тот как бы с дуринкой: у его семь детей. Понаковырял, а жрать нечего. Я его луплю и говорю: «Ну зараза ты чёртова. Ну это ж понимаешь какие деньги!» Ой, я его лупила, он мне говорил: «Нет, я не брал, я клянусь тебе не брал». Но он знал, что это дядя Коля воровал. Но не выдал его.
— Так и не выдал? — удивляюсь я.
— Нет, так не выдал. А попался он как… Вот наш магазин уже разорялся. Там выгодно было, чтоб магазин разорился. Это уже потом я раскапывала… И получилось: мы уже разоряемся и девочка в молочном, ей лет сорок уже было. Она подходит и говорит: «Кириловна, ты вот знаешь, у меня пропадают сырки. Я посчитала 15, а сейчас подала, нету семь штук». Я ей тогда говорю: «Ты приметь получше». Она приметила, а назавтра то же. Ну и мы пришли, а он такой «Не знаю». А тут ко мне покупатели подходят, говорят: «У вас вот тот продавец консервы сейчас в карман две банки положил». Он, значит, думал, что никто не видит, а покупатели-то! Он о них и не подумал. Кальмары. Чего зря не брал. Ну и ладно. А он так и говорит: «Коль ты мне не доверяешь, на тебе деньги»… Ну и он попался потом уже ещё раз уже окончательно…

В этот момент возвращаются ушедшая не так давно бабушка и собака Ирма, которая опять принимается за старое. Вернувшаяся старушка её успокаивает и прислушивается к разговору:
— Это ты про наших святых что ль?
— Да, про Николай Иваныча рассказываю. — И опять обращаясь ко мне, добавляет, — И он попался уже совсем, в открытую.
— И что, его сдали в полицию? — больше для проформы уточняю я.
— Ну как вам сказать… — начинает бабушка. — Как сдать в милицию? У нас всякие есть продавцы. Есть и пьяницы, там много любителей чекалдыкнуть. Есть и чем зря занимаются. А он с ними участвовал. Банки открывали трёхлитровые, раньше вино было. Наливали, шуровали, что хотели. Ну и если в милицию, он же их продаст! Нельзя… В милицию нельзя идти… Так что просто его уволили. А как он помер, так и всё вернулось на круги своя, как было: ничего больше и не пропадает. Только веры этим у меня больше нету никакой…


PS На фотографии — не тот дом, возле которого состоялся этот разговор.
⠀
#ВПоискахНаличников #ОреховоЗуево #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

О том, как для описания надо использовать прилагательные

невероятный резной дом с наличниками…— Поедете — тут недалеко — село Новое. Там дом есть, его найдёте, сфотографируйте непременно!
— А как его там найти?
— Ну если вы Новое найдёте, то и его найдёте.
— Но как же я определю, что это именно тот дом, о котором вы говорили?
— О, да вы там не ошибётесь: он один такой… знаете… пленительно-зачипатый. Уж я на скорой поработала… много их повидала на своём веку!

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #МосковскаяОбласть #КуровскойРайон #Новое #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

На трассе рязанской

…Еду под Рязанью, на автобусной остановке посреди поля голосует женщина. Не уверенная молодая девчонка из ярких автостопщиков: «А вы случайно до Хабаровска не едете? Нет? Ну хоть сколько-нибудь подбросьте!», не извиняющаяся бабушка, которая: «Милок, мне б до Марусино, автобусы что-то не ходят» — и ты будто бы знаешь, где это Марусино… Нет, не из тех и не из этих, посередине где-то. Просто стоит, голосует. Останавливаюсь. До Москвы? Садитесь, чего уж, в ту же сторону.

— Иван.
— Анна.

И — моя фирменная удача не подводит — она художник, фигурки из дерева вырезает. Ну и адвокат ещё.

— А что это за фигурки? — спрашиваю.
— Вы знаете, бывают художники, а бывают артизаны?
— Артизаны? — никогда не слышал подобного термина.
— Да, они отличаются тем, что это фактически ремесленник-художник… Это человек, который в своей работе идет от материала. Он сначала посмотрит на натуру, и сразу у него будет мысль: «из какого материала и как это сделать, в какой технике». То есть у него в руках в основном искусство. А есть художники, которые наоборот от материала далеки и они — сейчас им хорошо — сейчас они обычно переходят к цифровому творчеству, к компьютерной графике… вот тут материал не важен… Это врожденное… У меня первый муж Владимир Ефимов, если вы о нем слышали, хотя скорее всего нет… Это интересные такие художники: все пользуются их работами и все знают их работы, но не все знают их самих.
— А что за работы? — озадаченно спрашиваю я, не зная, что и думать.
— А буквы. Шрифты. Любой, кто что-то набирает на компьютере. Собственно контур букв, шрифт тоже кто-то нарисовал. Об этом обычно не задумываешься даже. Ну программа… Откуда шрифт берется? Из компьютера. А это сложнейшее, тончайшее искусство. Другое дело, что таких людей много не надо: сделал и он как-то так живет своей жизнью потом. Это же у нас долгое время было не заведено: платить за какие-то такие вещи. Ну списал и списал. Иначе они бы все озолотились давно… Вот… Ну вот вы как минимум слышали про шрифт под названием Прагматика? — я киваю. — Ну вот! Его придумал Володя. И десятки других менее известных шрифтов… Это скромные люди, но он вклад внёс очень большой… Он про себя говорил, что он по жизни рисовать не умеет ничего кроме букв, хотя на самом деле это было не так… На несколько секунд она замолкает, а затем чуть хрипло и тихо произносит:
— Он умер шесть лет назад. От рака скончался. Грустная история это была… Вот…

Анна замолкает надолго, я тоже не издаю ни звука, чтобы ненароком не сбить хрупкую тишину, нарушаемую шумом колёс, да еще навигатора иногда, щелчками предупреждающего о слишком высокой скорости.

Вообще общение за рулём, мне кажется, это совершенно отдельный вид беседы. С обычным разговором двух людей у него пожалуй меньше общего, чем с кушеткой психоаналитика: мы не смотрим друг на друга, не видим реакцию на свои слова, не видим эмоций говорящего. Мы оба смотрим вперед, вдаль и лишь мельком, иногда можем бросить короткий взгляд на соседа: основное внимание, что у водителя, что, невольно, у пассажира, приковано к дороге и только к ней. А разговор… Да и вообще разговор ли это?

Вдруг она резко выдыхает, словно отгоняя что-то невидимое, продолжает:
— Так вот… Ну вот я к тому, что… Вот человек, который… Ну просто вообще ничего не понимал в материале. Вообще. Ему это было… Для него материала и не существует. Пиксели — черное, белое, всё, больше ничего. А я не такая, я скорее артизан. Я одну вещь буду делать из облепихи, другую из дуба, третью из вишни, и это будут разные вещи совершенно, начиная с сюжета.
На этих словах её речь словно теплеет, замедляется. Бросаю короткий взгляд в сторону, замечаю, что она улыбается.
В этот момент дорога сужается, я отвлекаюсь на обгон, потом замедляюсь, она молчит.

— Так это фигурки?
— Да… — голос звучит так, словно я вырвал её сейчас из каких-то далёких воспоминаний. — Это… такие скульптуры, но не которые надо куда-то ставить и любоваться, а которые держать в руках и носить в кармане, которые скорей на ощупь воспринимаются.
Некоторое время молчим… Это тоже отличает разговор в машине: можно молчать сколь угодно долго: не будет ни гнетущей тишины, ни мыслей «чего-то это мы молчим», ни даже — и мы подсознательно чувствуем это — позыва собеседника уйти и заняться чем-то ещё… Мы едем…

Спустя несколько минут она внезапно нарушает тишину смешком, будто сама себе удивляясь:
— Сейчас, правда, превратилась из художника бог знает в кого!
— Почему бог знает в кого? — удивляюсь, — адвокат в наше время наверное гораздо более востребованная профессия?
— Ну как сказать… адвокат как врач, он абсолютно бесполезен. Врач бесполезен потому что не ему помирать, а адвокат бесполезен потому что не ему сидеть. Адвокат берет с человека ровно столько, сколько у человека есть. То есть, если есть пять тысяч, он возьмет пять. Сейчас народ обнищал, сейчас адвокат готов работать и за банку солёных огурцов. А если есть миллион, он возьмет миллион: результат будет абсолютно одинаковый, потому что сейчас адвокатов в суде вообще не слушают. Даёт какой-то результат только тандем адвоката с журналистом.
— Неужели прямо не слушают?
— Сейчас… — казалось она подбирает слова, чтобы выразить поточнее, но как только было сказано первое слово, стало понятно, что наоборот, она сдерживалась, заводя речь о наболевшем. — Брешь пробита. Людей сейчас к сожалению сажают для галки, для отчетности. Правосудие закончилось, когда суды начали работать заодно со следствием. И как только это стало так, оказалось, что следствию — даже если человек виноват —  проще сфабриковать что-то, чем реально копать, выяснять что там так, что там не так… И это полный коллапс… Потому что сейчас если выпускать всех, кто сидит незаконно, то надо выпускать вообще всех: и преступников и не преступников… Потому что с одной стороны он преступник, сомнений нет, а с другой…

Анна на несколько секунд замолкает, погружаясь в какие-то свои мысли, затем, словно нехотя, медленно растягивая слова, завершает фразу:
— А с другой… суд-то ничего этого не доказал…

#ВПоискахНаличников #МосковскаяОбласть #СергиевПосад #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

По ягоды, но не по грибы

— Что, правда, наличники ездите фотографируете? — женщина не скрывает своего удивления.
— Да, — улыбаюсь, — уже полстраны объехал, вот и до вашего дома наконец добрался. У вас тут где-то, говорят, резчик жил до войны, не слышали?
— А я знаю?! Я дачница!
— А… — тяну я, размышляя, что бы ещё спросить, в ответ на такое откровение, но женщина к счастью продолжает:
— Тридцать лет тут уже живу. Сначала приезжали просто, а теперь от живу.

«Дачница» — жительница явно городская, это слышно по правильной, привычной речи. Но тридцать лет житья в деревне явно не прошли даром: вместо «вот» и «вон», она чисто и ясно произносит «от» и «он»:
— Да он, у нас тут у всех резьба одинаковая… — и показывает широким жестом на соседние дома.

Затем вдруг поворачивается ко мне и спрашивает:
— А вы сфотографировали балкончик?

Я поднимаю глаза на дом, увенчанный довольно рядовым для этих мест мезонином, совсем не напоминающим балкон, но женщина поправляет меня:
— Соседский! А у нас же и карнизы были красивше, но он — всё разрушаться стало, карнизы убрали, потом и террасочку оттуда… У нас он там было красивше. Я помню приезжали, фотографировали… Сейчас уже все ломаем: он окна вставили, а больше ничего не сделали…

Упомянутый балкончик (вернее псевдобалкончик, так как делался он исключительно из соображений моды и выйти на него решительно невозможно из-за того, что двери там никогда и не было) — единственная сохранившаяся резная деталь обшитого сайдингом соседского дома. Возможно у нашей дачницы балкон был лучше, но сейчас о былой красоте уже ничего не напоминает.

— И что, неужели будете убирать наличники? — возвращаюсь я к теме разрушения дома «дачницы».
— Ну наверное, если будем делать дом дальше, чего ж? Но это не скоро… А он там лежат, разве не такие же точно? — она показывает дом напротив, в высокой траве перед которым стоит деревянный наличник, сильно, однако, проще тех, что украшают её дом.
— Вы шутите? — говорю. — У вас наличники интереснее во сто крат! Да у вас резьба старше, как мне кажется. У вас какого года дом?
— 26-го. Он там тоже ровесники стоят, там год вырезан на балкончике — она машет куда-то вдоль по улице. — но сейчас-то попроще делают. Просто: делают, — женщина резко очерчивает руками прямоугольник, — и всё!

Мы стоим перед её домом и — редко возникает такое чувство — я вдруг понимаю, что можно не задавать вопросы и даже ничего не рассказывать: какое-то время мы оба так и будем стоять, словно замороженные, погруженные каждый в свои мысли. Приятное чувство, такое даже со знакомыми редко бывает — когда вместе помолчать в радость — а тут вдруг, с совершенно случайной тётушкой…

— Как вас зовут? — спрашиваю через несколько секунд, или минут: время тут не имеет никакой силы.
— Меня? Тёть-Валя… Пойдем, я чай пью. Я только… он это самое… остыл малость. Я ездила, он, — она кивает видимо в сторону ближайшего города или рынка, — чернику продавала.
— О! И почем нынче черника? — я не знаю зачем, но если разговор позволяет, всегда спрашиваю цену, когда кто-нибудь рассказывает, как он что-нибудь купил или продал…
— А по разному, — задумчиво отвечает она, — по разному. От триста, до двести пятьдесят и двести: кто как продаст. И земляника тоже. Но я землянику уже всё, отходит уже всё… Дожди стоят…
— Непонятное лето, — соглашаюсь я. Лето 2017-го и правда выдалось каким-то не то холодным, не то коротким…
— Но ничего так вот живем, летом по ягоды ходим. — продолжает Тёть-Валя. — Прошлый год очень много белых грибов было. Ой сколько было грибов. Ой, вы не представляете… Вы не представляете! Я по двести пятьдесят штук прям вон сразу приносила, случайно… За ягодами пойду, и полную куртку приносила! Эх насушили…
— Полную куртку?.. — уточняю я.

Она, видя моё замешательство смеётся:
— Когда за ягодами идёшь, для грибов корзинки же не берешь. Ну я рукава завязала на куртке и собираю. Но грибы я не продаю. Муж еще продавал, а я нет.
— А почему вы — нет?
— А я не хожу за грибами. Еще дочка сходит… Я не умею. Я в лесу теряюсь. Могу ходить-ходить…
— А за ягодами как?! — тут приходит моя пора смеяться.
Но она отвечает со всей серьёзностью:
— Ну! За ягодами я у дорожки! Я заметю деревья какие-нибудь вон там вон, пособираю и выхожу. Иду дальше, потом опять. А так я могу уйти с концами. Я городской житель, из Котельников. Поэтому вот не это… Лес это чужое для меня. А вот дочка — я её привозила, в этот дом всегда, с первого класса — она места знает. Она меня посадит, а сама уйдет: «мам, что ты всё сидишь на одном месте?» А я говорю: «А чё мне ходить-то? Не всё ли равно, где собирать? Я сначала покрупней все соберу, потом, покрупней, из тех, что остались помельче… Потом из них крупные выбираю, потом пойду дальше, далеко уже не хожу, опять возвращаюсь, ну и из этих тоже самые крупные пособираю, которые еще остались… И муж также, он посадит меня на поляну и уйдет, я сижу! Привычка. Ничего, нормально.

Тут вдруг, видимо вспоминая о моём интересе к деревянному зодчеству, она прерывает рассказ о грибах и ягодах:
— Да, может вам будет интересно, у нас тут как-то приезжали, два года тому назад и он, в тот дом! — кивком она показывает на один из домов дальше по улице. —  Нужен был такой старенький дом, хотели кино снимать. И ко мне приходили. Всё осмотрели, всё потрогали… но не с НТВ, а с какого-то, что я и не знаю…
Удобно им почему-то. Всё посмотрели, но так и пропали… А ему хотели корову привезти сюда! А-то у нас в деревне есть у одних корова только, но она того и гляди… 
— Женщина вздыхает и продолжает уже как-то тише, будто говоря не мне, а просто рассуждая вслух — Деревня! Колодцев нет, коров нет, курицы ни одной… Сейчас пойду за молоком, сейчас уже приедет эта, с фермы…

Затем она, словно и впрямь забыв обо мне, поворачивается, явно собираясь идти домой, но я, (хоть, почему-то, и уверен уже в эту секунду в её отказе), окликаю:
— А можно я вас сфотографирую на память?

В момент она преображается, ускоряется, распахивает дверь и уже собирается юркнуть за неё, но видя, что я даже не поднял камеру, всё же медлит и не запирает.
— Вы, — успокаивающе-торопливо поднимаю пустую руку, — не переживайте, я не буду если вы не хотите!

Тёть-Валя кивает, доверительно приоткрывает дверь, но уже не выходит и напутствует меня с порога:
— Хорошей вам дороги!

И через секунду ещё:
— А-то пойдёмте, чаем угощу?

#ВПоискахНаличников #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #ДомЦеликом #РезьбаПоДереву #nalichniki #наличники #деревяннаяАрхитектура #Чтение #Читаю #ЯЧитаю #ЛюблюЧитать #читать

Резьба наличников в Хотеичах…— А вы старину фоткаете? — окликает наконец меня старший из двух мальчишек, наблюдающих за тем, как я один за другим снимаю дома вдоль Егорьевского шоссе.
— Старину, — говорю. — Я всё деревянное изучаю, старинное.
— А хотите мы вам нашу находку старинную покажем? Деревянную! — это второй, что помладше. Ему наверное лет семь, а первому, пожалуй, десять. Вид у них вполне весёлый. «Наверное, — думаю, — нашли прялку какую-нибудь. Чего ж не посмотреть!». — Покажем? — добавляет младший, обернувшись к товарищу. Тот серьёзно кивает.
— А что за находка? — спрашиваю.
— Да тут, рядом совсем! Пошли! — командует старший, и они идут по тропинке вглубь от дороги не оборачиваясь на меня.

Я, чуть поколебавшись, иду за ними: вроде и не охота время терять с мальчишками, но может же и впрямь что-то важное они отыскали.

Мы проходим пару домов, заворачиваем на ещё более узкую тропку в зарослях крапивы выше моего роста и оказываемся перед крыльцом давно брошенного дома. Стёкла все повыбиты, входной двери и след простыл, а доски крыльца не только проломаны, но даже их остатки по большей части уже истлели. Мальчишки заходят внутрь, осторожно ступая на самые края поломанных досок, я стараюсь точно следовать за ними, но нога всё же подламывает доску в одном месте: вешу-то я побольше. Вскрикнув хватаюсь за поручень, тот почти сразу же ломается в руках, я успеваю подумать, что сломать тут, на этом крыльце, ногу, а тем паче, шею, было бы обидно и как-то особенно глупо, однако мгновения в течение которого поручень ещё был цел, чудесным образом хватает, чтобы восстановить потерянное равновесие и перешагнуть порог изрядно вспотевшим, но всё же живым и даже целым.
В сенях сумрак: свет попадает только через входную дверь. Когда глаза всё же привыкают, оказывается, что здесь словно Мамай прошел: какие-то сапоги, тряпки, половина матраса с расползшимся вокруг содержимым, битые бутылки, консервные банки — чего тут только нет и всё покрыто вековым слоем пыли, нарушенном только в середине, где очевидно не первый раз, проходили мальчишки.

Следуя за ними, иду дальше в комнату. Там такой же бедлам, они стоят около дыры в полу.
— Ну что, — обвожу их глазами, — где тут ваша находка?
Я говорю довольно громко, чтобы с одной стороны, развеять собственное угнетение вызванное видом брошенного дома, а с другой — как-то восстановить душевное равновесие, после эпического прохода крыльца, едва не ставшего завершающим в моей, едва успевшей начаться, карьере сталкера. 
 
Старший наклоняется над дырой в полу и, показывая пальцем вниз, громким шепотом говорит:
— Она тааам!
— Кто? — удивленно, и тоже, почему-то шепотом, переспрашиваю я.
— Нога! — Хором говорят мне они оба, глядя на меня во все глаза. — Мы её там давно нашли!
Становится как-то не по себе. Принюхиваюсь, но ничего, кроме запаха сырости и плесени учуять не могу.
— И что… Она там лежит? 
— Ну да, мы её обратно положили, — медленно произносит старший, — где нашли. 
— Класс! — говорю. — Только я наверное не полезу туда за ней, а то не видно ж ничего… 
— А у вас есть фонарик? — спрашивает неожиданно младший. Я только сейчас почему-то замечаю, что он не выговаривает букву «р» и голос у него с осипший, с хрипотцой, будто бы еще недавно горло болело. — Вы посве́тите, а я достану.

Достаю телефон, включаю фонарь, освещаю провал на вытянутой — так далеко, как только могу — руке. Подойти ближе не смею: доски вокруг так и качаются под ногами, стою на одной из держащих пол, балок. Мальчишка же смело ныряет в дыру, сначала лежит на животе, потом свисает на руках вниз и где-то, судя по звуку, в стороне, нащупав видимо что-то там ногами, спрыгивает, кричит нам:
— Нашел!

Второй радостно смотрит на меня, переминается с ноги на ногу:
— Сейчас он достанет!
Через несколько секунд из провала показывается светлая голова мальчишки, потом спина, потом в сумраке — одно из окон комнаты загораживает шкаф, а второе плотно закрыто буйной зеленью — показываются его руки и я понимаю, что действительно поднимает оттуда что-то длинное, согнутое… Ногу?!
Я роняю телефон. Тот, вывернувшись в полёте, ухитряется не только светануть мне прямо в глаза, но и упасть в какие-то тряпки фонарем вниз, так что найти его по свету становится теперь невозможно. На несколько секунд воцаряется полная темнота, в которой я, сев на корточки, судорожно ищу телефон наощупь. К тому моменту как, наконец, нахожу, глаза уже различают силуэты, и в холодном свете фонаря, я ясно вижу мальчишку вылезающего из провала, и держащего в руках… действительно… полусогнутую в колене ногу: кирзовый сапог, зелёная брючина, бедро… Он кладёт её передо мной с видом гордого, принесшего далеко брошенную палку, пса и шепотом произносит:
— Она вся твёрдая!

Стараясь не выдать эмоций, сажусь на колени и разглядываю ремешки в верхней её части. Заглядываю в брючину, внутри тускло отблескивает отполированное дерево.
— Так это протез! — наконец доходит до меня.
— Деревянный! — добавляет старший. — И старинный! Как вы фоткаете! 
 
И тут их словно прорывает:
— Здесь ещё письма старые есть. Мы читали. 
— А вот тут картина. И коробка с открытками! Там ещё открытка о спасении. Помогите там…
Они наперебой показывают мне всё вокруг, стараясь перекричать друг друга и совершенно не обращая внимания на странный деревянный протез в солдатской форме, так вопиюще лежащий теперь посреди брошенного дома.

— А там в подвале я ещё ведро железное нашел, хочете покажу?
— А тут собака живет. Она ходила сюда зимой. А ещё там дрова. Мы их домой носим по два.
— По одному!
— Я два брал!
— А тут лягушка, смотри, маленькая!
— А вот здесь гремит, смотрите! — младший поднимает с пола советский пластиковый термос и гремит им как погремушкой. — Там стёкла внутри. Это наверное калейдоскоп был.
— Это термос был, — поправляет старший.
— А вот здесь вот газеты эсэсэрские…
— А ещё на чердаке ужики водятся много, пойдем покажу!
Я смеюсь, глядя, как они хватают всё подряд с пола, совершенно не отличая ценность битого термоса, от стопки газет 53-го года.
— А что, — говорю, — не ругают вас, что вы сюда лазите?
— Не, мы не говорим. — это опять младший — У нас тут секретное место. Мы тут даже мины нашли! Пошли покажу!

Только мин — думаю, — мне и не хватает. Но иду всё же за мальчишками, тем более, что они выходят наружу. На улице сразу заворачиваем за угол дома и пацаны садятся на корточки возле выломанных, у самого фундамента дома, двух досок.
— Вон! — младший показывают вглубь пальцем. — мы не лазили внутрь.
Старший как-то значительно смотрит на меня и с нажимом добавляет:
— Сюда можно пролезть, но я не разрешаю: тут всё старое, а вдруг взорвется!

Я сажусь на колени, смотрю в дыру. Глаза привыкают медленно, и после ноги-протеза я уже ко всему готов. Однако увидеть в темноте подпола гору пятнадцатисантиметровых круглых, плоских коробок, отблёскивающих зелёным матовым металлом, я всё же не ожидал.

— Знаете, чего, — говорю, когда глаза совсем свыкаются с темнотой — пожалуй вы туда и правда не лезьте, они может уже и не взорвутся, а дом-то вам тут на голову рухнуть вполне может.
.
Они кивают. Мы отходим от пролома в стене, и идем обратно по тропинке через крапиву. Младший впереди, старший сзади меня, размахивая какой-то веткой. Под ногами здесь тоже мусор, я стараюсь не наступить на какой-нибудь гвоздь, но видно сегодня судьба такая — всё же поскальзываюсь на рваном противогазе. Поехавшая было нога, уперевшись в фильтр, останавливается, я поднимаю его с земли, но старший из мальчишек, догнав меня, вдруг выхватывает противогаз из рук и скорее бросает в кусты, в сторону. А потом, прямо глядя мне в глаза, тихо говорит:

— Вы только ему не говорите, что там фильтры лежат! Я знаю, а то он залезет вниз, а там правда как рухнет дом, ладно?
— Ладно, — соглашаюсь я, — не буду. И мы спешим догонять младшего.
#ВПоискахНаличников #ДеревяннаяНога #РезныеНаличники #Деревянноезодчество #Хотеичи #МосковскаяОбласть #Гуслица