Дом Владимира Акулова в Климово Брянской области

—…Ну да жил тут резчик… ну как резчик, болтун больше, дак и он уже умер годов семь. Владимир его звали. А это вже другой хозяин хату сделал, разве ж она такая была!
— А какая была?
— Как сарай. А сын яго́ — батька как подох, восемьдесят лет ему было, сын остался алкоголик, нигде не работал, пьеть и пьеть. (Она удивительно мягко произносит именно «пьеть», с мягким «т» на конце и через «е», не через «ё»).


Меня к этому дому отправляли даже и из соседних городов: слава о нём, как о восьмом чуде света разошлась далеко за пределы Брянской области, но точного адреса у меня не было, поэтому в самом Климове пришлось изрядно покружить. Единственным ориентиром были белые резные конь и дракон на голубых воротах. Кто ж знал, что ворот тех давно уж нет, а дом много лет зелёный! О резчике Владимире Акулове местные жители тоже ничего не слышали.
⠀
Однако спустя пару часов поиска позади. Я несколько минут фотографирую этот дом и, заинтересовавшись мной, из ухоженного сада по соседству выходит хозяйка: пожилая улыбающаяся женщина, привыкшая вероятно к расспросам о доме и резчике, но рассказывающая о нём совсем не то, что ожидаешь услышать.
— Ну грязные такие люди они были. Владимир такой: тут ведро туалетное стоит, тут и едить. Подбуть яму на ноги нечего было. Богатый хвалился, богатый, а как умер, так и денег нет похоронить-то. И сын яго́ такой. А теперь и этот сын было помёр. А пока жил, парень нашёлся, так он согласился ухаживать, содержать его до пожизненно. И тот ему оставил эту хату. Но она была не покрашенная, не обделанная… во таким была железом, как у гараже: ржавым накрыта. А сейчас вот это вот новый парень он её продаёть.
— А Владимир этот где-то раньше плотником работал?
— А ну нет! — женщина машет рукой, смеётся. — Он по жизни не работал. У пожарке сторожем работал, его выгнали оттуда: шланги покрал. Потом он бочки делал цебры. Ты знаешь что такое цебры? Вот такие лоханочки и ушки, и дырочки в ушках. Раньше это в деревнях коров поили. Делал продавал. Потом он взялся — его нигде не брали, тому что воруить, и языком много брешет на начальников. Потом он пошел лисички собирать. Собирал лисички и продавал, возил в Москву. Бочками. Солил грибы и возил продавать…
⠀
Я удивляюсь, что она так подробно всё знает, спрашиваю. Женщина разводит руками: «Я же живу рядом, всю подноготную знаю». Несколько минут мы стоим молча, разглядываем резьбу. Я замечаю буквы А и В на фронтоне — вероятно Акулов Владимир, решаю спросить:
— А резьбу эту уже новый хозяин сделал?
— Нет, резьба всё старая, которую ещё Владимир резал. Сашка только всё подновил, покрасил. А теперь он этот дом продаеть. Дом конечно… сам дом, вот брёвны вот, сам дом, хороший. Потому что жёнки Владимира батька был лесник и они… тогда же раньше вот… она в 73-м году построилась… раньше же дерево резали только зимой! Это теперя: постялил, купил, через два года пропадает, потому же его или весной и летом режуть, а раньше только зимой. Но дом-то сам, брёвны, хорошие, но руки надо. Там было посерёдке его такое горстекло…
— Стекло? Может оргстекло?
— Не знаю… оно называется горстекло какое-то. Ну синее, страшное такое. Рожи там всякие. Ну… некрасиво было. А он всё это ободрал там, поштукатурил, всё перяделал. А на полах был паркет. Но собаки всё поприссали, поободрали, что он его поснял. Поснял, понимаешь и полы повычистил, повымыл, покрасил… он только мусору семь грузовиков вывез отсюда…

Она оглядывает дом, отчего-то вздыхает, потом отворачивается от него махнув рукой и продолжает, словно рассказывала только что не о новом хозяине, а о Владимире, резчике, который тут жил:
—…но больше всего тут трудился этого Владимира батька покойник, резал. Это вот он всё резал резьбу. А этот только так… болтун-хвастун.
— Подождите, а картины? Вот то, что внутри я видел фотки, там картины, росписи, диваны эти под старину, паркет?
— Нет, паркет делал он, я брехать не буду, зачем мне брехать, мне какой интерес? Дак собаки ж усё угробили. Там же вот скока… семь годов его нема, дак новый хозяин сейчас сделал хорошо, а туда ж зайтить было нельзя! Туда с Белоруссии приехали люди — беха́ють к помойке к забору, я думаю, что они беха́ють? «Ой, женщина, вы нас извините, дайте нам кипятка…» — Я думаю: «На что им кипяток?». А их затошнило. «Если можно, — говорит, — пакетик чая»… ой… там зайдить нельзя было, там вот постоишь в своей одежде, домой придёшь, тебе жёнка скажет: «Иде ты был?»

— Ну сейчас там уже так-то не воняет, он убрал всё. Теперь просто хатка хорошая, приезжай-живи! Вот он сейчас и хочет продать. Картины, которые там были тоже батьки его Филиппа Артёмовича. Он маляр был, вот он и резал и рисовал тоже он. А этот всё «я, да я…». Всё сочинял, что к яму иностранцы приезжают, французы. Что дом за миллион евро хотели купить, а он отказался. А ты-то сам откуда?
— Я, — удивляюсь внезапному переходу, — из Подмосковья.
— Слышишь, тут один парень тоже так-то приехал на машине, а его, Владимира, дома не было. А я вот тут вышла, да он говорит: «Женщина, можно вас на минутку?» Я говорю: «Да?» «Вы мне не дадите передохнуть у доме, а то я вот с далека приехал, хочу поучиться резьбу эту делать». Ну и он с инструментами, со всем. Я грю: «Ну как… Ну зайди…». Я ему предло́жила чаю, говорю: «Чаю хочешь попить?» Он говорит: «Да не мешало б». Ну остановился он тут. Там вон в том доме женщина жила одинокая тоже, взяла его на квартиру. Он мне сначала говорить: «У вас нельзя квартиру снять?» Я говорю: «Не, ну у мене ж муж и дети, маленькие дети, унуки пищать…» Это щас уже нету, все повыросли, а то были унуки… Дак он остановился у женщины, на квартиру, снял. И пришёл к ему. К Владимиру. И его собаки покусали, ой, так собаки покусали…. И он так вот шёл: «Я ж не знал, что столько собак». А это сейчас калитку новый хозяин закрывает, а то ж она не закрывалась: тут и пьяницы все ходили, бабы-алкашки, все… Вот… И он учил его резать. Дык он уже умел этот мужчина резать, резал, а тот продавал и ему ни копейки не давал, сам всё пропивал. И ещё потом надумал, все инструменты яго́ покрал этот Владимир. Обокрал его полностью. Мужик уезжал тоже… работал он учителем где-то, уезжал, дак даже повдоль дороги не пошёл: пошёл по кругом, чтоб яго́ не видеть… нехороший человек был… нехороший конечно… руками кое-что он умел делать конечно, я говорить не буду, но сам он по натуре, не человек. Был. Уже нет яго́ семь годов…

⠀
Я отхожу в сторонку, делаю еще несколько фотографий.
— А ты кстати можешь позвонить хозяину, чтоб посмотреть, телефон есть яго́, не знаю подъедеть он… Только в серёдке там резного ничего нету. Покрашенные полы и стены шпаклёвкою помазанные. У спальне была женщина голая нарисованная такая над кроватью. Это рисовал Володя. А сейчас там ничего нету. Абсолютно ничего. Так что с улицы посмотри, а в хате там ничего нету… Там же зайдить нельзя было, там же всё провоняло и он всё убрал. Семнадцать собак у яго́ было. Курей крали. Моих покрали, соседских покрали и тут, куда забехають, туда крадуть. Кормить не хотел он. А когда он помёр, как рукою смыло их. Разошлися куда-то, есть-то надо. Он один жил-то. А сын жил у хатке маленькой, а потом ту хатку забрали у него за алименты, он сюда перебрался, так и тоже скоро помёр. Так никого их и не осталося. Батька его говорил: «Дожил я до хорошей пенсии», как ему восемьдесят сравнялось. И не удалось: один раз получил и умер. Обпился.
PS Фотографии, сделанные при жизни Владимира Филипповича, отсюда: https://sites.google.com/site/mikheevgennady/pisma-iz-glubinki/pisma-iz-glubinki-9/klimovo

#ВПоискахНаличников #БрянскаяОбласть #Климово #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Сто рублей

…— Скжи чстно, от меня пивом рзит? — проглатывая гласные неожиданно обращается ко мне неопрятного вида мужик без возраста, которого я догоняю на середине пятнадцатикилометровой дороги из Мурома (это Владимирская область) в Навашино (это область Нижегородская), по правой обочине которой я иду пешком после того, как опоздал на последний автобус.

— Разит. — честно говорю я.
Хочется добавить, что и не только пивом, но ещё и чем-то кислым вроде старого сыра, причем метров за десять, но об этом меня вроде не спрашивали, потому молчу и собираюсь не сбавляя темп на том наш диалог и завершить.

Мужик однако ход прибавляет, пристраивается рядом и неожиданно переходит на вы, обретая вдруг и все потерянные гласные, словно и не пил.
— Извините пожалуйста, я после обеда выпил пару. Жарко просто, но я адекватный, вы не думайте! Вы куда идёте?
— В Навашино, — отвечаю. Ему явно охота поговорить, потому что если шли мы одной дорогой, то собеседников у него не было часа уж два. Однако я за день уже изрядно подустал и значительно быстрее пойти у меня теперь вряд ли получится, поэтому просто спрашиваю:
— А вы?
Он отвечает неопределенно:
— Я в Нижний Новгород. Для начала.

Бросаю короткий взгляд на его ботинки, которые, ещё когда я его догонял, показались мне в хлам стоптанными, и с ужасом замечаю, что это вовсе не ботинки разбиты и раздраконены: он идёт босой. Шагает так, довольно, надо сказать, бодро по песчано-каменистой обочине километров шесть-семь в час. Причем никакой сумки или пакета у него с собой нет, и если до Навашина мне еще не больше десяти километров осталось, то ему идти еще километров сотни полторы, а время между тем уже восемь вечера…

Для порядку немного пугаюсь, но успокаиваю себя тем, что это не он меня догнал на пустой дороге, а я его. И ещё тем, что он не выскочил из-за кустов, которых в избытке растёт рядом, а сначала долго маячил на горизонте, слегка покачиваясь в волнах плавящегося асфальта.

— А что там, в Нижнем? — спрашиваю.
— Да вот узна́ю. Не был там покамест.

Он некоторое время молчит тяжело дыша, но в конце концов желание поговорить пересиливает:
— А вы откуда будете?
— Из Мурома. — говорю. — А вы откуда? — спрашиваю уже не только из вежливости (потому что какая там вежливость в таком странном диалоге), а потому что уже правда интересно.
— Вообще из Омска. — удивляет он меня. — Сейчас из Ярика.
— Из Ярославля в Нижний пешком? — удивляюсь.
Он молча кивает.

Я не успеваю сообразить что бы ещё спросить, как он уже задаёт вопрос сам:
— И как Муром?
— Да нормально, — говорю. — Я по деревянным окраинам в основном ходил. — ловлю себя на мысли, что не хочу рассказывать о фотоаппарате в рюкзаке, поэтому пропускаю мысль об этом и завершаю ничего не значащим замечанием, — но времени не хватило.
— В Риге были? Там такие деревянные кварталы! — Он показывает палец вверх, — тоже типа деревянные что ли, но совсем другие

Я пропускаю мысль о деревянных домах, что случается крайне редко, однако Рига удивляет сильнее.
— А вы в Ригу тоже пешком?
Он однако усмехается:
— Нет, мы с друганом наперегонки с Байкала автостопом ехали. Две с половиной недели.

В этот момент ветер начинает дуть в спину и немного с его стороны. Подавляя подкатывающие к горлу позывы ускорить шаг внезапно и резко, и, одновременно, стараясь дышать ртом, я переспрашиваю:
— А почему именно в Ригу?
— На место гибели Цоя. — Отвечает он так, словно это понятно, как поездка, скажем, мусульманина в Мекку.
— А что там? — не пойму я.
⠀
Когда Цой разбился, мне было лет десять, поэтому выучить всего его песни наизусть довелось лишь когда его уже не стало (то же самое вышло и с Высоцким, с которым мы вообще пересеклись на этом свете лишь на полгода). Но обстоятельства гибели были той темой, которая меня почему-то никогда не интересовала.

— Вы не знаете? — удивляется он почти останавливаясь, однако тут же прибавляет шаг снова. — Его убрали, у меня нет сомнений. Там всё белыми нитками. И что он засыпал там, и что репетировал до утра. И в самой аварии…

Я не большой поклонник теории заговора, но всегда интересно, как люди делают подобные выводы. Окидываю его взглядом, прежде чем спросить об этом. Впечатление он производит однозначное — бомж. Спортивные, разорванные к низу, штаны, засаленная футболка, босые ноги и запах, не позволяют мне даже запомнить его лица. Но Ярославль — Нижний Новгород? Но Рига? Байкал?

— А почему вы так думаете? Да и кто бы?

Мы замолкаем на время, нужное чтобы перейти примыкающую к нашей трассе дорогу, переходим её молча, так как припаркованный у поворота грузовик напрочь заглушал бы разговор. После перехода он вдруг останавливается:
— Тут мне налево. Навашино прямо.

До меня доходит, что, на самом деле, дорога на Нижний должна уходить в какой-то момент в сторону от моего маршрута. Однако в этот момент мне гораздо интереснее Рига и её окрестности, поэтому я переспрашиваю о том, кто мог желать ему зла?

Собеседник мой, отчего-то старательно игнорируя суть вопроса, обильно рассказывает о деталях поездки:
— Я общался с женщиной, которая хозяйка домика, где он жил. Там вдоль дороги такие коттеджи… Не коттеджи, домики внаём. Мы к ней пришли вечером. Вот так же. Она интервью никому не давала, её достали все, отказывалась, но мы с ней нашли общий язык. Она рассказала, что пока он был жив, она и не знала, что он музыкант. Он такой скромный был, жил себе и всё… И он вообще дома не репетировал и всегда высыпался. 
Тут он делает небольшую паузу. и добавляет:
— Нам всё говорили: он заснул за рулём!
И через секунду, почти без паузы:
— Вы… вы не могли бы мне сто рублей занять? Я просто с утра не ел, только пива вот и выпил пару.
⠀
Я дал.
⠀
…
Спустя одиннадцать лет я подвозил до Гороховца парня своего возраста голосовавшего на трассе с картонкой, на которой маркёром было написано «в Челябинск». Мы долго общались: я рассказывал о наличниках, он — о своих поездках стопом по всему миру, в том числе в Индию и Аргентину, упомянул и о Риге (собственно тогда я и вспомнил предысторию описанную выше). Уточнил, не был ли я там, потому что там же деревянных дач огромное количество.

Уже выгружаясь в Гороховце и желая друг другу хорошей дороги (я сворачивал с трассы на Ворсму) мы пожали друг другу руки, и он произнёс удивительное:
— Слушай, я в прошлый раз тебе за сто рублей-то спасибо не сказал. Очень выручил тогда! Спасибо те, чувак!

#ВПоискахНаличников #НижегородскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Надо уметь отказывать

…— А вы тоже от газовиков? Я уже всё сказал: ничего я вам тянуть не дам! И нечего новых пгисылать! Так и скажите своим этим начальникам!

Полный мужчина лет семидесяти, одной рукой опирается на невысокий дощатый забор как на трибуну, а второй, в которой зажаты какие-то сложённые вдвое документы, яростно размахивает жестикулируя. Говорит он довольно высоким голосом, что я даже засомневался сначала, мужчина ли это. А лёгкая картавость этого человека делает момент уже совсем комичным: ни дать ни взять Ильич на пенсии. Разве что густая седая шевелюра не к месту.

— Нет, — говорю улыбаясь, — я к сожалению не от газовиков! Я наличники и резьбу фотографирую!
— Бгосьте! Вы это п’екгатите! Я уже сказал, что отказываюсь! Это моё законное пгаво!!! И пегестаньте выдумывать эти ваши! Было уже!
— Да нее, — смеюсь, — я правда только по наличникам.

«Хорошо, — думаю, — что несколько минут назад положил в карман пачку открыток!» Теперь демонстративно достаю эту стопку из кармана, беру из неё верхнюю и протягиваю этому человеку.

— Смотрите, — говорю, — тут три окошка из разных регионов: где кот — это Ивановская область, с бабушкой — Ярославская, а справа — это Бурятия. Это мои фотографии. И тут адрес сайта.

Мужчина вертит открытку, фиксирует на ней взгляд, держа её некоторое время на вытянутой руке, потом переводит взгляд на меня, снова на открытку и, наконец, на свой дом, украшенный неплохими, в общем, наличниками, годов, наверное двадцатых прошлого века.

— И чё, это ценно?
— Ну конечно! — радуюсь я тому, что разговор наконец отходит от обсуждения газовых служб. — Всё ценно! Они же в разных регионах отличаются. Вы…

Но мужчина не дожидаясь продолжения протягивает карточку обратно, перебивая меня:
— Нет, знаете что. Я вас не знаю. Возьмите, возьмите, я не могу. Я понимаю, может вы хороший человек, но я вас не знаю, я не могу. Нет. Заберите пожалуйста, я не буду общаться, уходите. Не надо ничего фотографировать.
Он настойчиво трясёт листком, протягивая его назад, и я, подчиняясь его воле, подхожу забрать карточку обратно.

Хоть его наличники и не являются чем-то уникальным, но мне как-то особенно досадно: нечасто попадаются люди, сознательно отказывающие в том, чтобы снять наличники. Я вкладываю открытку обратно в стопку таких же, убираю их в накладной карман зеленых брюк и, чувствуя, что терять мне уже нечего, решаюсь высказаться.
— Зря вы так. Я ведь на самом деле просто наличники фотографирую безо всякой задней мысли. У вас тут с газом какие-то тёрки, я понял. Но я вообще не местный, понимаете? Я просто еду мимо, как турист, понимаете? Вижу красоту, останавливаюсь сфотографировать. Даже на участок к вам не прошусь… Вы, по сути дела, вообще не имеете права мне что-то командовать, пока я на дороге стою… — я вываливаю на него обиду за этот дом и за десятки других, которые тоже не удалось сфотографировать, по нелепой прихоти хозяев, наговариваю лишнего, хоть я и понимаю одновременно, что чувствует человек, когда кто-то неизвестный, с непонятной целью фотографирует его дом… Понимаю его… Но остановиться получается не сразу. — Да в конце концов, это же глупо и неправильно! Дом ваших соседей сохранится в истории, его фотография будет в виртуальном музее, а вашего, более интересного даже, не будет…
Не знаю, что происходит на самом деле и почему меня несёт. Мне отказывали уже десятки, а может и сотни раз. Когда-то мирно: мол, слушай, работа такая «нигде не отсвечивать», когда-то — как в той деревне, где за наличник бабушка погибла — аргументировано, бывало, что и камнями кидались. Но такого, чтоб меня прорывало выговориться, когда вопрос уже в общем-то закрыт, такого не случалось. Всегда было как-то иначе. Спокойнее что ли. Может поэтому и прорвало. Критическая масса наверное, ну или старею…
Мужчина смотрит, как я докипаю, и как-то криво улыбается. Не ухмыляется, но как-то вроде «видали мы и таких комедий». Потом, словно высвобождая ворот из тугой рубахи (точно штабс-капитан Овечкин в исполнении Джигарханяна) тянет подбородок в сторону, перекладывает документ в руку, которой держится за невысокий забор, а освободившейся подзывает меня легким жестом, достойным руки Цезаря — мол, подходи, подходи сюда. И подкрепляет его словами:
— Молодой человек… Подойди… Подойди пожалуйста.
Я, незаметно для себя пятившийся назад в ходе своего монолога, останавливаюсь, затем делаю несколько шагов навстречу и мы какое-то время смотрим друг на друга метров с пяти. Он первым нарушает тишину. Голос его звучит твёрдо, тихо, хоть это и кажется невозможным: он по прежнему высок до звона.
— Молодой человек…. Не надо на меня обижаться. Я поясню… Я один. Как бы вы себя повели?.. Здесь хотят вести газ, вы заметили. А я здесь живу. Я чегнобылец. Но это их не останавливает конечно… — Он вдруг оттягивает ворот футболки, показывая границу загара и розовый операционного шва в основании шеи — Меня пытались ножом достать здесь. Вот здесь пгямо, где вы стоите. Я двое суток полз к догоге. А когда вышел, в меня стгеляли. Со спины, подло. Здесь же, понимаете? Вот здесь, где вы сейчас стоите. — Он чуть приподнимает волосы над правым ухом и я вижу многократно пересечённый поперечными следами скобок, коричневый двойной кривой шов от брови и назад, наверное до затылка. — Позатой весной. А когда я оклемался, наш глава, на коленях ко мне полз, умолял, чтоб я подписал, потому что: «Мол тебе плевать, а мне что делать? У меня дочка в Москве! Они не остановятся». Я плюнул ему в рожу, хотя наши отцы госли вместе… Я плюнул, потому что именно из-за таких как он, слабаков, у нас все беды и пгоисходят. Потому что — он произносит эти слова особенно чётко, членораздельно, — Надо. Уметь. Отказывать. И я имею на это полное пгаво. Понимаете?

Перевёрнутый с ног на голову, выпотрошенный, словно постиранный плюшевый медведь я только и нахожу сил, чтобы кивнуть.

А потом ухожу к машине и долго-долго пью сладкий чай из термоса, слушая, как ровно, без перебоев работает мотор и как настойчиво, минута за минутой, лопасти вентилятора гоняют нагретый воздух по салону…
…

PS На фотографии совершенно не имеющий отношения к рассказу, дом учителя гимназии Быстржицкого, построенный в Томске в 1917-м году.

#ВПоискахНаличников #ТомскаяОбласть #Томск #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Абонент вне зоны действия сети

…— Здравствуйте! Вы не против я наличники сфотографирую?

— А для чего вам это? — как-то подозрительно смотрит на меня парень лет тридцати, в лёгком льняном костюме, сидящий одновременно в телефоне и на бежевом кожаном переднем сидении криво припаркованного около дома рэнжровера.

— Это для музея наличников. Я их изучаю просто, езжу по всей стране и фотографирую.

— А где это у нас такой музей? — допытывается он.

— Музей виртуальный: он только в интернете. Там фотографии только. — Я стараюсь улыбаться добродушно, но парень почему-то всё равно не унимается:

— А вы по фоткам вырезать их в смысле будете?

— Нет.  Ну в смысле пока не планировал. Я книгу о них пишу. — отвечаю я, начиная уже утомляться от этого допроса.

— А меня не будете фотографировать?

— Ну только, — протяжно говорю я, — если вы попросите…

— Нет, меня не надо, пожалуйста: меня тут не должно сегодня быть. А почему две камеры?

Я, пожалуй, впервые слышу этот вопрос не от детей (которых интересует сразу всё: почему одна красная, а другая желтая, а ещё, почему-то, являются ли они водонепроницаемыми, будто всё желто-чёрное непременно предназначено для погружений), поэтому решаю не отшучиваться привычно, что, мол, одна делает цветные фотки, другая же — чёрно-белые, а отвечаю как есть:

— Это чтоб объективы туда-сюда не менять… ну чтоб пыль внутрь камеры не попала: одна вблизи снимает, а другая вдаль.

И пока он не сгенерированным новый какой-нибудь вопрос, спрашиваю сам:

— Так вы не против? Если без вас?

— Да, снимайте-снимайте, конечно! Это не мой дом вообще! — огорошивает он меня, и продолжает, словно оправдываясь:

— Вы… Вы только не подумайте чего… я не это… просто я в командировке сейчас… не тут: в Иваново. А здесь же рядом, вот я и жигнул в Лежнево. Тут, знаете… у моих тут родительский дом на этих улицах стоит. Только я адрес не знаю точно…  вот, — он приподнимает в руке телефон, словно взвешивая его, — ищу его по старым фоткам…

— А позвонить-спросить? Или вы сюрпризом хотите нагрянуть? — весело начинаю я, но, глядя на загадочную улыбку, начинаю подозревать что-то…

— Нет-нет, я не… — мнётся он отчего-то, — Дом на самом деле давно продали, я тут в садик только отходил…

Он делает небольшую паузу, в которую я как раз успеваю сфотографировать наличники, а потом заканчивает фразу, которую я почему-то именно и ожидал услышать:

— А позвонить уже некому… некуда… туда мы пока пока ещё вышек не построили…

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #ИвановскаяОбласть #Лежнево #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Просто котокошко

Кошка на подоконнике окна с резным наличником…У меня есть своя фокус-группа, ей двенадцать лет, она постоянно (как и мы все впрочем) зависает в  телефоне и планшете, потому что там все друзья и любимое дело: она рисует мультики.

Мы сидим с ней, обедаем. Я собираюсь выезжать на летний фестиваль Русского Географического Общества, тороплюсь.

— Саня, — говорю, — если бы ты была на кого-нибудь подписана, кто постит фотографии и рассказы о них каждый день, а в один из дней он бы не успевал написать историю, ты бы предпочла, чтоб была просто фотка, или вообще ничего, как будто бы выходной у человека?

— Фотку! — сняв из уважения один наушник с уха, не задумываясь говорит она.

— Пасиб!

 

Ну и всё.

Чекалин. Самый маленький город в России: население всего лишь 950 человек!

 

#впоискахналичников #наличники #nalichniki #котокошки #чекалин #тульскаяобласть

Планы на ближайшее будущее

Еду сегодня на юго-восток Подмосковья, в Кратово: буду рассказывать о наличниках в «Дачном ответе».

Завтра (7 июля) с 14:00 буду в 84-м павильоне ВДНХ: там летний фестиваль РГО. Сначала детский мастеркласс с раскрасками, а в 15:30 лекция «11 лет в поисках наличников».

В воскресенье (8 июля) буду в Ворсме (это Нижегородская область) на фестивале «Русская Тоскания», там обзорная лекция «История наличника», начало в 15:00.

В понедельник (9 июля) в 10:20 утра буду в прямом эфире программы «все свои» на радио Москвы.

А вечером понедельника — в Казань!

Присоединяйтесь ко встречам и прислушивайтесь к радио!

PS На фото — гостиница из Гороховца, причём безо всяких на то оснований: просто хороша!)
#наличники #nalichniki #деревянноезодчество #гороховец #Владимирскаяобласть

СохранитьСохранить

Памятник архитектуры

…— Теперь сменилось руководство. Ничего вроде. Но то же самое всё на самом деле.
— А чего вам они?
— Да вот хотя бы… я живу вот… памятник у нас рядом развалился. Видели развалины? — женщина показывает в ту сторону улицы, где я еще не был.

Женщине чуть за семьдесят, мы с ней просто на улице разговорились, безо всякой привязке к дому. Сначала про деревянное, но очень скоро, как это часто бывает, перешли к более важным для неё вопросам.
— Нет, — говорю, — туда не дошел ещё.
— Развалины-то… Памятник! Вот такой же архитектуры — она кивает на дом каменный дом напротив.

Смотрю. Колонны, портик, пять окон, всё предсказуемо. Рядовой такой классицизм середины, должно быть, девятнадцатого века, или, может, даже более ранний. Хотя надо делать поправку на размер городка: может сюда это попозже добралось.

— Я четыре года хлопотала по-моему, чтобы с ним что-нибудь сделали. Он погорел тут, крыша сгорела, весь начал разваливаться…
— Памятник архитектуры?
— Да. Я написала заявление в администрацию, направили на городского главу. Отослали в область. Оттуда прислали, что памятник. Типа нельзя трогать или восстанавливать…
— Ну это понятно — говорю.

«В общем, — думаю, — ничего удивительного: если действительно памятник архитектуры, то кого попало до ремонта не допустят».

— Они наверное собирались специальную фирму с лицензией прислать? — спрашиваю. Женщина улыбается мне в ответ и в её улыбке легко читается наивность моего предположения.

— Тот дом еще стоял тогда! Он еще стоял, только крыши не было. Какой-то человек, говорили раньше, хотел его купить, а там еще частники были… квартиры у них. Они ему не продали. А вот когда решили продать, он уже не взял: дом-то уже разваливаться начал… А стена дома-то стоит, вот такое же расстояние до нашего…  — Она показывает на пространство, разделяющее нас с ней во время этого разговора. Метра три или чуть больше наверное.

Вообще то, что люди в сёлах люди часто разговаривают издалека, для меня не было открытием. Открытием стало то, насколько легко эта манера общения перенимается: на второй же день ты и сам начинаешь обращаться к людям, стоящим на другой стороне дороги, словно они рядом.

— Так вот, — женщина продолжает, — стена упала и всё-таки хлопнула нас по терраске, дом тот почти снесла… наш не снесла но трахануло порядошно… И трещина у нас пошла. Я сразу написала… Это в 82-м году где-то всё. Жалоба ходила-ходила, потом я сама ходила-ходила, спрашивала и была еще эта… в администрации… она вообще сказала,  — тут моя собеседница повышает тон, имитируя казённый голос сотрудника администрации тех лет, — она приезжала тогда и сказала: «Я смотрела — эта стена никогда не развалится, не упадет. Ни-ко-гда.»

И потом ещё передразнивает её:
— Ни-ко-гда… Ага, как же. Всем понятно, что скоро упадёт: огородили значит, забор поставили, людям не пройти повдоль, стали ходить по улице. Забором подпёрли-поставили, чтобы не упала она. Вот в мае 17-го года стена всё-таки упала. Хорошо у меня внучка прошла, пять минут как прошла в школу! И она так упала, рухнуло с полстены на дом наш. Хорошо мы дома были. Муж смотрел телевизор, я ещё дремала. Утром всё было, внучка только что в школу прошла. Меня аж подкинуло на кровати-то! Не поняла, что такое! Пошла, побежала, думала муж упал: он такой мощный у меня. Он бежит ко мне: «Я думал что-то случилось!» А потом к нам стучат в окно, люди уже, соседи. Пошли откапывать нас. Дверь завалило на такой высоте — она показывает по бедро примерно. — Мы тыр-пыр, и никак. Откидали за сколько-то часов, мы вышли — всё кирпичами завалено, такая куча кирпичей, по пояс… Ещё терраска спасла дом-то наш: приняла удар. Но всё равно его пошевелило и крышу как бы немножко сдвинуло. Мы-то сразу посмотрели — вроде ничего. А потом люди говорят — у вас даже шифер посъехал. И точно — пришлось потом перекладывать шифер: он посъехал весь.

— Глава администрации пришла: «Ой, вы только не афишируйте пожалуйста, никому-ничего… Это самое… Мы всё вам возместим, всё возместим… И давайте переселяйтесь в квартиру! Я говорю: «Уж чего переселяйтесь-то? Уже всё упало, дак чего?»

Женщина так ярко и живо рассказывает, словно это происходит прямо сейчас. Наверное она снова проживает тот момент, по крайней мере я смотрю на неё и кажется, словно она действительно вовсе не здесь на улице с пакетом из магазина, а всё еще там, в доме, на который упал кусок стены…

— …Где-то неделю мы ходили по кирпичам, по горе по этой. Потом всё-таки пришел кран и начали убирать. Не кран, а ковш. Трактор с машиной. Убрали у нас, всё перековыряли, всю территорию разворотили… Крыльцо развалили. Без крыльца мы… Ждём-ждём… Развалина эта стоит рядом, в ней туалет уже сплошной… Нам, — она снова переходит на официальный тон администрации, — «Давайте подождём — говорят — может область даст указание снести всё? А когда мы дом снесём, мы вам и спланируем местность, а то тут тротуар у нас замяло и крыльца вот у вас теперь нету…». Ладно, стали ждать-ждать. Лето прошло. Потом осенью… Эта из администрации уходит — на неё уголовное дело: она там себе машину купила, а записала на школу. Ладно. Новый пришел: «Тротуар мы вам не собираемся делать, чего это мы у вас тротуар мы будем делать?» Я говорю: «А почему не делают? У нас же были тротуары!». Он: «Напишите в администрацию чего вам надо, администрация мне позвонит, я вам дам чего там надо». Написали. Администрация послали письмо в это… В памятники, в область. Там постановили принудить жильцов отказаться от этого жилья. В пользу как бы администрации что ли… И там уже решили что делать. Так сколько времени прошло, а ничего. Никто не пошевелился. Ни снесли, ни жильцов не собрали, никого не принудили. Так всё и развалилось! Это хорошо мы ещё живы!

Какое-то время мы молчим, смотрим на откуда-то появившегося и теперь усиленно мяукающего то у её ног, то у моих, кота. Затем женщина продолжает монолог:
— Ну прокуратура приходила там: проверяли, никто ли не пострадал. Я говорю: «А чего бы пострадал дак чего? Чего, кто-нибудь бы пошевелился? Дак нет, никого вы б не наказали. Чего хоть вы тогда ходите, говорю? Для чего? Для отписки, что мы не пострадали? Ну и чё? И всё. И дед ходил к этому новому главе. Всё без толку. Я говорю: «Знаешь что, наплюй. Кланяться я не собираюсь. Я вообще не люблю ходить, просить, ныть… сделаем всё сами что ли». Забор сделали… тротуар он сам сделал, крыльцо. А-то скоро зима, всё занесет, как будем без крыльца так жить? Плюнули. Надежды, ни на эту под уголовным, ни на нового этого… (как хоть его?) никакой. Это бесполезное дело. А муж после операции, ему тяжелое вообще ничего нельзя. А привезли нам кучу гравия, посыпки. Вот что хотите то и делайте. Я говорю, ведь куча-то, надо ведь раскидать лопатой! А мужу нельзя сейчас, операция только что была тяжелая… А он разве усидится? Всё начал лопаткой кидать. Я его отматерила… А всё равно, я когда по ягоды ездила, он всё равно выровнял сам. Всё сам лопатой выровнял… Никто… даже не послали ни помощников… Я хоть пошла, думаю, может трактор — «А мы трактор не планировали вам тут, чтобы трактором»… А чё, говорю, тут минутное дело бы, разровнять-то! Во! Какое отношение! Не возместили ничего… А-то «вы не афишируйте!» Я говорю: «Ладно, не буду афишировать». И ни помощи никакой, ни копейки не дали. Ни на пиломатериалы, ни на забор, ни на чего, ни на крыльцо… и плевать говорю на них. Бог сам не Керя Киряюничев, как папка у меня говорил, он сам всё видит! Вот так вот. И дай бог им здоровья. Пускай живут и барствуют. Такое отношение…

Я молчу, женщина тоже замолкает и повернувшись собирается, кажется, уходить, но вдруг, словно вспомнив о недоговоренном, поворачивается и с пылом продолжает вновь выразительно имитируя сотрудника администрации города:

— «Ой да знаете, мы сколько и так денег затратили, пока тут нанимали всех! Не представляете!» — затем снова переходит на обычный свой голос. — Да нам-то без разницы. Скажите спасибо, что мы еще живы. А если бы погибли, дак всё равно никого бы не наказали. Я вот сейчас подумала-подумала: и вот как-то сразу если, то не так страшно, а вот сейчас как подумаю — вдруг бы внучка попала под эту стену. Ей пятнадцать лет! Или мы бы оба там легли, она б как одна осталась? Вот… А была кучка опилок у нас (это перед девятым мая комиссия ходила). Такая кучка небольшая — курицы были. Написали нам предписание: пять тысяч штрафа, если мы не уберем эту кучку. Предписание! А вот кто на них напишет предписание? Такая куча осталась от этого памятника-то — полтора этажа! Там же мусор бросают, и кошки и собаки эти бегают, разносят инфекцию. Кто напишет им предписание убрать это всё. Я вообще в шоке я удивляюсь какие законы у нас… Вот так вот…

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #Новосибирскаяобласть #Новосибирск #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #окноширокое
#деревянноезодчество #русскаяархитектура

Фрагмент Челябинска


Наслаждаемся красотой, отдыхаем от длинных текстов :)

#Челябинск #Челябинскаяобласть
#ВПоискахНаличников#ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

О том, как для описания надо использовать прилагательные

невероятный резной дом с наличниками…— Поедете — тут недалеко — село Новое. Там дом есть, его найдёте, сфотографируйте непременно!
— А как его там найти?
— Ну если вы Новое найдёте, то и его найдёте.
— Но как же я определю, что это именно тот дом, о котором вы говорили?
— О, да вы там не ошибётесь: он один такой… знаете… пленительно-зачипатый. Уж я на скорой поработала… много их повидала на своём веку!

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #МосковскаяОбласть #КуровскойРайон #Новое #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Макароныч

Зима, фотографирую в Нее, Костромской области. Издалека замечаю, что следит за моим движением мужик лет семидесяти наверное. Высокий, сухой, осанистый. С чёрной бородой лопатой… И куртка на нём длинная, до колен, тёмная. Я сначала подумал было, что, может священник, очень уж похож, но он закурил. Явно ждёт меня, а пока курит и вокруг головы образовалось облачко пара и дыма, светящееся в лучах заходящего солнца. Подхожу.

— Это вы меня, — говорю, — наверное ждёте?
Он не растерялся:
— Дак я понял уже всё. Мне позвонили, что ходит тут, я вышел посмотреть. Ну вы по старым да? Деревянным по всё?  — я киваю. — Ну я понял. Это вам в Кологрив надо, там побольше всего этого. Я там жил. Там побольше, здесь этого добра мало.
Я улыбаюсь:
— Пару дней как раз, как оттуда! Красивые места! И вид от монастыря там шикарный.

Собеседник мой криво ухмыляется:
— С батюшкой познакомились?
— Нет, — говорю. — Он открыл, помог подняться на колокольню, порассказал немного, но чтоб познакомились, пожалуй нет…
— Он там такой батюшка… Своеобразный. Может и по роже заехать, как чего не по евойному.
— Да ладно! Так бывает?
— Ещё и не так бывает! — он смеёется. — А вы чего на этой улице?
— Да я везде хожу, вот сюда зашел.
— Тут эта… Тут же просто дома в основном перевезённые, насколько я знаю.
— Ну всё равно, им же тоже уже лет по шестьдесят-семьдесят?
— Ну да, так и есть… Так и есть… У нас в этом… В Кологриве Дом культуры был, где сейчас кирпичное здание на берегу, видели? Рядом был деревянный. Его сломали, думали, что построят из кирпича. Я говорю, вот смотри, что делают-то? Что делают-то? Я говорю: «Вы зачем разбираете такое здание?» Там такие брёвна были, белые! Просто белые! Вековина! Таких брёвен нет уже… — Он показывает толщину бревен, что руками не обхватить. — Там такие были бревна, а они взяли и разобрали их.

Я вспоминаю, что не так давно, в Брантовке, видел огромный дом культуры деревянный. Может, думаю, в Кологриве такой же был…

— А там ДК был как в Брантовке? Такой большой, с колоннами?
— Это вы про кинотеатр наверное Кинотеатр был тоже. Сгорел. Сам по себе здание было так себе… Сделано давно, разве только этим ценное… Сам зал такой был сделан под уклоном. Всё деревянное. Это давно уже… Но сгорел. Его наверное в тридцатые строили. Но он прилично уже назад сгорел. Лет тридцать. Так а вы-то чего снимаете? Просто деревянные?
— Так а наличники! Ну и да, просто всё деревянное! Для музея наличников. Вы интернетом пользуетесь?
— А, ну я понял-понял… История, да…

Я отхожу к машине достать визитку музея наличников, возвращаюсь. Когда подхожу ближе, меня обгоняет человек с санками, на которых в нескольких канистрах плещется вода.

— Макароныч, ты на выборы собираешься? — обращается он к высокому мужику с бородой.
— Собираюсь! — как-то излишне резко отвечает тот.
— Смотри, ловлю на слове!

Мужик с санками идёт дальше, я протягиваю открытку с наличниками и решаю переспросить тихонько:
— А чего вы так жёстко?
— Блин, как с вами про это говорить на эту тему?
— В смысле?
— Дак вы может из Москвы?
— Ну не из Москвы, — говорю, улыбаясь, — из Подмосковья. Но я чесслово не по этой части. Я всё больше про наличники.
— Ну если так, так можно с вами говорить. Я вообще не поддерживаю это всё. Понимаете. Всю эту систему нашу. И не хочу за Путина голосовать. Ни за Путина, ни за кого не хочу. Но это не одобряется. А я вот как раз считаю, что это просто дикость. Вот с этого, с неодобрения моего мнения, что я не иду голосовать и начинается дикость самая настоящая. Ну… Куда-то едут они не туда. Ну вот это, вы про выборы если спрашиваете. Нет, я согласен многие поддерживают. Вы идите по району, по деревням — многие поддерживают. Не все, но многие, да. Но ведь весь мир не понимает, что такое русская душа! Не понимает, что такое русский человек. И я не могу понять людей никак… Вы зачем это делаете? Логики никакой нет. Нет логики никакой. Я вот не понимаю, зачем дали колхозам, чтоб они лесом занимались? Ну это же только у нас в России. Было семь колхозов. Хозяйства были. Зачем разрешили лесом заниматься?
— А чем плохо-то? — недоумеваю я.
— А зачем?! Вы не давайте лесом заниматься хозяйствам! Наоборот, делайте так, чтобы скупить у этих хозяйств их продукцию! Они взялись лес заготовлять, разрушили все маслозаводы. Было тут в округе несколько маслозаводов. Всё перерабатывали. Они им дали лесом заниматься. Ну чё проще: лес срубили, ёлку срубили и всё продали. Сельским хозяйством заниматься сложнее, чем лес валить! Ну всё, теперь ни одного колхоза не стало. Ну чё, где логика? Никакой логики, получил бабки ни за что и пропил.

Распалившись, собеседник мой достаёт металлический блестящий портсигар, закуривает снова. Я замечаю, что курит он самокрутки.

— В Кологриве сделали гусиный заказник. Там — слышали наверное — весной десятки тысяч прилетают гусей-то. Они из Голландии сюда прилетают. Вот там везде всё бахают… А слова им не скажи: «Вы зачем у города стреляете?» Я говорил с одним, он москвич, вот дальномер, говорит, двести метров… Вы представьте, что такое двести метров! Они с четырех утра начинают бахать! Бах-бах, бах-бах, бах-бах… Ну на той стороне сделали заказник, слава богу! Я начал тогда выяснять, зачем стреляют, зачем москвичам дают путёвки, так меня самого чуть не… прямо из этого дальномера. Еле ноги унёс. И сколько таких случаев. Вот у нас видите как… Вот всё у нас так… А с какой радости? Тут всё в московских машинах, приезжают. А ларчик просто: одна путёвка — пять тысяч. А их там сотни. Ну и чего, понятно же. А за что они их получают? Они что, выращивают этих гусей? Ну согласен я, лосей там, медведе́й — это ладно, подкармливают их, для них там устраивают… А чего гуси? Они перелётные! Ну вот видите, у нас всё так…

Он затягивется напоследок, смотрит на окурок, ловко отстреливает его в сугроб и разворачиваясь кидает напоследок:
— Ну чего вам рассказывать, долго это всё… Всё одно и то же.

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #КостромскаяОбласть #Нея #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники