Бабушка

— Меня? — неподдельно удивляется бабушка, сидевшая за минуту до этого, по ту сторону окна, по-видимому за столом, и выглянувшая посмотреть, что там за движение вдруг на её тихой улице.
— Вас конечно же!  — не сдерживаю я восхищений, — Вас и ваш удивительный дом! 

Нечасто встретишь такое сочетание, чтоб и резьба действительно необычная, да ещё и в хорошем состоянии, да ещё и хозяйка такая… настоящая! 

— Да ну чего меня… я старая-страшная! Не надо, не надо! — протестует она активно и удаляется вглубь комнаты, откуда добавляет довольно громко. — Дом — пожалуйста, а меня не надо. Пожалуйста, молодой человек. 

— Конечно! — кричу я, уже её не видя. — Не переживайте, не буду. Я сейчас отойду, сниму издалека, а потом подойду ещё спросить, хорошо? 

Не дожидаясь ответа, отхожу на другую сторону улицы, чтобы снять дом целиком и просто взять паузу в разговоре. Бабушка тем временем закрывает окно и пропадает в глубин. Я заодно снимаю и дом напротив — в надежде, что в окно она видит: мой интерес не ограничивается её собственным домом. Брат — в этой поездке, мы снимаем вместе — делает дополнительно ещё несколько кадров и двух соседних домов, чтоб уж совсем обелиться в глазах этой замечательной бабушки. 

Подхожу. 

К счастью окно открывается, и бабушка — всё такая же прекрасная в своём в голубом, в белые цветы, халате-платье, и с аккуратно уложенными на пробор седыми волосами, — выглядывает мне на встречу. 

— И снова здравствуйте! — шутливо начинаю я. 

— Здравствуйте! Вы приезжие что ли? — повторяет она, хитро улыбаясь, наш, пятиминутной давности разговор, дословно. 

— Точно так! — вспоминаю я свой ответ. — Вот дом хотели ваш сфотографировать! — ломаю я наконец тот диалог, прервавшийся на том месте, с которого я начал свой рассказ. 

— Так а чего он вам? Зачем это надо-то? Прошлый год это… тут тоже ходили, дак потом это… дом сгорел один у нас тут… Вы чего? Это ж такое дело! Сейчас нельзя…

— Так а как же, — пытаюсь спорить я, — историю изучать? Как же узнать тогда? Вот вашему дому сколько лет? 

— Моему? — на секунду замолкает, поднимая глаза вверх, бабушка, — семьдесят эта… семьдесят с чем-то навроде… 

И тут же сама себя одёргивает: 

— Да я сама точно не помню, это вам в эта… в библиотеке же лучче узнавать верно надо. А вы зачем это? 

— Для музея наличников, — говорю, — снимаю. 

— А! — оживляется она. Эти наличники муж делал, царствие ему небесное и вечный покой. 

— Ничего себе, — превращаюсь я в слух, — он резчиком был? Расскажете? 

Бабушка вздыхает, облокачивается на подоконник глядя поверх меня куда-то вдаль, несколько секунд молчит, и только когда она начинает говорить, я понимаю, что эти долгие секунды она ещё взвешивала, стоит ли вообще озвучивать эту историю… Но наконец что-то перевешивает и негромкий скрипучий голос её заполняет собой этот майский вечер. 

— Он-то это… сильно младше меня был. Отбила я его у этой… у другой, ну знаете, так… Она с ним и познакомила. Пошли, говорит, хороший парень. А у него друг приехал. Ну и она вроде как к нему, к Сергею, а мне говорит, пошли, стало быть, там друг приехал. Пришли. Хороший такой он был, не пил никогда-ничего. А друг так себе. А я молодая тоже была… Ну чего таить, и черти в голове были, да… И хороша собой, чего… Было-было, дак чего ж? Всё было… — она усмехается задерживаясь на фразе «всё было», и будто бы отталкиваясь от неё, продолжает склонившись с подоконника ближе и едва понизив тон — он мне сразу понравился, я даже не хотела общаться: подруга я или чего? Друг его уехал давно а мы всё вдвоем так ходили… Ну я не устояла, отбила… Нечему такому добру пропадать…. А он пропадал. Я ж всё видела, тяготится он ей, ну я и… Ну и вот… 

Бабушка вздыхает, ещё несколько раз повторяет «ну и вот», как бы собираясь продолжить, но рассказ видно не клеится… Однако на очередном повторе она, словно нащупав где-то внутри себя правильный тон, продолжает: 

…— Ну и вот… Мне тогда сказали, что Маринка гадала на меня, чтоб мне эта… чтоб жизни с ним не будет. Хотела она так. Сама с полгода пождала и замуж вышла. Уехала, кстати, в Ярославль. Вы же с Ярославля? — неожиданно меняет она тему. 

— Нет, — качаю головой, — с Подмосковья. 

— А… — заинтересованно она разглядывает меня сверху, из своего окошка, — что, за вот этим, чтобы сфотографировать что ли приехали? 

— Да. — просто отвечаю я, судорожно выискивая в её словах, за что бы зацепиться, чтоб вернуть разговор к её мужу. — Так а чего она гадала? 

Бабушка как-то неодобрительно качает головой, словно говоря: «Прощаю тебе твою торопливость, молодой ты ещё», вздыхает и повторяет мой вопрос:
— Чего она гадала… Так эта… чего гадают обычно… Чтоб насолить обычно. К гадалке поехала. Это же надо додуматься было, поехать, такие деньги заплатить, за тридевять земель…
— Слушайте, — вдруг спохватываюсь я, — а это какой год-то вообще?
— Какой! Мне двадцать сполнилось тогда. А сейчас семисят семь. Считай какой. 

— Пятьдесят восьмой? — прикидываю я в уме. 

— Ну какой… так примерно, да. — отмахивается она нетерпеливо. — Я ж сказала, тогда двадцать было, теперь вот семисят семь. Сосчитай вот, столько и… и вот… 

— Ну ладно… Так чего, — меняю я тему, сгорая уже от любопытства, — гадалка-то ей сказала? 

Но бабушка меня разочаровывает: 

— А я не знаю. Мне не докладывали чего сказала… Только мы с Сергеем-то пожили двадцать лет с небольшим. Хорошо пожили-то чего… Детей вот не дал Бог, ну так чего… Не всем дано, я ничего не говорю, не ропщу. Мне помогают тут эта… ребятишки. Вот кто в магазин, кто чего… Сама-то я не могу, я с костылями не хожу сейчас из дому. Вот гуляю тут, в окне теперь и вся моя гульба. Вот помогают кто чего. Позатой весной пришли: «Давай, баб-Мань, дом тебе покрасим?» А он облезлый был уже, страшно смотреть. Я говорю: «Ребятки, я помочь-то не смогу вам ведь, миленькие!» А они — ничего не надо, баб-Мань, всё сделаем. Так переобновили мне дом. А я уж и не знала, как мне быть. Он страшный был, облезлый. Сейчас-то вон, ничего… 

— Очень даже чего! — улыбаюсь  я. — Наговариваете вы на него, чудесный, по-моему, дом у вас. 

— Ничего, да… Дак я ж теперь не вижу его снаружи-то — пожимает плечами бабушка и замолкает. 

Я оглядываюсь. 

Поодаль, увлечённо нажимая что-то на телефоне, стоит брат. Хоть бы он снял её издалека, думаю, незаметно… 

Достаю из кармана открытку, протягиваю: 

— Вот, — говорю, — смотрите, тут девять окошек с разных городов. Так смотрите, ваши-то получше многих! 

Она принимает открытку, вертит её в руках и задумчиво тянет: 

— Ну это Сергей делал, он большой мастак был по этой части… 

Кладёт открытку перед собой на подоконник и задорно так добавляет: 

— А в семисят-восьмом он это… поехал к маме… Там день рождения, юбилей был, торжества… Мы вместе хотели, дак не отпустили тогда меня. В Саратов. На неделю, сказал, а вот… и вот… — она делает небольшую паузу, но не тяжёлую, а именно для меня, драматическую, — вот до сих пор и жду! 

— Как так? — потрясённо поднимаю я голову.
— Дак я сначала не поняла тоже, чего творится-то. Мы замужем были, дак чего. Поехала за ним. Меня мать его встретила там… Прямо на вокзале… Так сказала, я запомнила даже вот: «Не пара ты ему, я его не для того рожала»… и это… и всё… я домой… Горевала-горевала, ну дак чего ж? Слезами горю-то не это… не поможешь… Так потихоньку-потихоньку и выкарабкалась одна… А потом однажды эта… утром и как это… пришла домой, тут и поняла «Всё, нет моего Сергея». Не вспоминала уже, а сердце ёкнуло. Вот так, тут в сенях стою, валенки чистила, вдруг меня это… накрыло… понимаю, что вот всё… не приедет ведь он уже никогда… нет его… Я ещё ничего не знаю… А уже всё знаю… 

— И что оказалось? — не выдерживаю я минутной паузы, последовавшей за этим. 

— Инсульт. — просто отвечает она. — я позвонила… это ж телефон ещё ухитрилась добыть… Позвонила, только уже всё… А вы значит по деревянным этим мотаетесь, по деревням-весям? — меняет она тему и я (в кои-то веки) несказанно рад этому, потому что… потому что не укладывается же в голове…
— По городам в основном, — медленно говорю я. — Ну и по деревням тоже. В Пошехонье вот были, теперь в Данилов поедем…
— Ну доброй дороги вам тогда? — она смотрит на меня не то вопросительно, не то утвердительно, но я не пойму и нахожусь только поблагодарить за рассказ, за то, что дом такой чудесный сберегли, за настроение… 

Она берётся уже за оконную раму, собираясь её закрывать, но в этот момент меня всё же осеняет, что второго шанса не будет и я резко разворачиваюсь к ней:

— Баб-Мань… А можно я вас всё-таки в окошке сфотографирую? 

Она смотрит на меня улыбаясь, отмахивается с теми же словами, что в начале нашего разговора, но теперь (хотя может мне это только кажется) звучат они не так уверенно: 

— Да не надо, я страшная, старая! 

— Да вы красавица! — искренне-настойчиво заявляю я. — Вы же бабушка! Да к тому же в окошке в таком красивом доме… 

Бабушка смотрит на меня неодобрительно, говорит что-то вроде: «Подожди», и исчезает из поля зрения надолго. И когда я уж начинаю сомневаться, выйдет ли она вновь, она появляется, завязывая появившийся за это время на волосах белый, с зеленоватой каймой платок, и заправляя под него выбившуюся светлую прядь. 

Наконец справляется с узлом, смотрит куда-то внутри дома, видно в зеркало, поднимает на меня глаза и, поймав мой восхищённый взгляд, улыбается и одобрительно машет рукой: 

 — Вот теперь — снимай!


PS
Конечно я не могу рассказать историю про каждое из окошек календаря. Но всё-таки верю, что перелистывая его, вы будете вспоминать некоторые из них.
Календарь ещё двенадцать дней доступен для заказа по ссылке planeta.ru/campaigns/nalichniki2019. Воспользуйтесь шансом порадовать себя и друзей!


#ВПоискахНаличников  #Любим #ЯрославскаяОбласть #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Из истории советской науки

…— 

Ездишь значит, страну изучаешь… это дело хорошее! Я тоже в своё время поездил по нашей бескрайней, только это ещё при Союзе было… Вот я тебе случай расскажу , это ещё было в восемьдесят… Какой! В семьдесят втором. Ну да. Ну и вот. Мне лет ещё было как тебе. Тебе сколько лет между прочим? 
— Тридцать пять. — отвечаю.

Мы сидим в Подмосковном Орехово-Зуеве на широкой некрашеной лавке, спиной к обложенному кирпичом дому, наличников у которого нет, по словам его владельца, уж лет тридцать.

— А, ну мне двадцать пять тогда было. Не важно, всё равно молодой. А я важный был, меня же, с проверкой отправили в школу! Первая моя проверка была, как сейчас помню! Учителей математики проверять, как они, стало быть, уроки ведут. Ну я приезжаю… А школа, надо сказать, окраинная, плюс Казахстан, а в республиках всегда с образованием похуже было. Приезжаю: дети косятся, учителя вообще разговаривать бояться, но нас об этом уже предупреждали: «Для них вы люди из Москвы! Большие люди!» И не важно, что мне двадцать пять, а ему шестьдесят. Всё равно. И на втором же уроки я попадаю. Ситуация. Тема — сложение дробей. Как дроби складываются помнишь? 
— Я ж на математика учился! — смеюсь я, а сам судорожно вспоминаю, что вроде бы сначала к общему знаменателю, а потом просто сложить… но это не точно…
— А, ну да, ты ж говорил. — проглатывает отмазку, мой собеседник, — Ну да. Ну и вот. Словом выходит ученик… А, ты ж понимаешь, когда проверяющий приезжает в школу, то там команда даётся: к доске выходят только лучшие ученики, а остальным «цыц» и можно вообще даже не приходить! Мы это знаем, они это знают, об этом нас ещё дома предупреждали. Ну и вот… Выходит наверное его лучший учение к доске и перед всем классом складывает дроби: числитель с числителем, а знаменатель со знаменателем. У меня глаза на лоб лезут, а учитель — тот самый учитель, которому шестьдесят (он, к слову сказать, сорок лет в этой школе работает!), — говорит этому мальчику: «Молодец, отлично!» и сажает. А потом вызывает второго и история повторяется. То есть они все, понимаешь, все так считают.

Мужчина веточкой чертит на песке пару дробей и складывая 1/2 с 1/2 получает таким нехитрым образом 2/4, которые тут же сокращает до 1/2.
— Гениально же! — восклицаю я со смехом.
— Ну как сказать… — смеясь соглашается он со мной, энергично отбрасывая веточку в сторону, — как сказать. Я тогда чудом удержался от того, чтоб не встать прямо на уроке и не начать их «учить». Удержало что-то. Совладал с собой, дослушал. Они все так складывают, понимаешь. И ни у кого, это вопросов не вызывает. Ну, казалось бы, ты складываешь половину с половиной, или там четверть с четвертью, ну включи голову… Они складывают как-то… механически, понимаешь. Ну да. Ну и вот. После урока мы садимся с учителем… А мне же нельзя тоже упасть в грязь, я же — помнишь — авторитет! Ну и вот. И я как бы невзначай так, посреди разбора оргмоментов, говорю: «Там ребята ошибку совершили, когда дроби складывали. Вы должно быть не заметили. У них было так и так, а надо же вот так и вот так». И рядом на бумажке набрасываю пример из урока. Заострять не стал даже… Он чего-то там уточнил из урока и мы дальше пошли… Ну да… Даже, по-моему, он меня по этому примеру не спросил, а что-то другое… Ну и вот… На следующий день прихожу… А… Это я забыл: он же в начале, когда я только приехал — я же на уроках присутствую, ребятам — пятый класс же — интересно, кто да чего… Он меня представил естественно, как специалиста из Министерства просвещения. Ну и вот. Следующий день. Начинается математика в том же классе. И этот учитель — вот что значит сорок лет в школе! — выходит перед учениками, берет пример из домашней работы, складывает на доске дроби правильно, как я ему вчера показал и говорит: «Ребята, как вы знаете, к нам недавно приехал человек из Москвы. Москва всегда была на острие мировой науки и культуры. И мы вместе с Москвой тоже тянемся к новым знаниям. Так вот, ребята. Теперь дроби складываются вот так!» И за две минуты объяснил им суть «нового способа»!
— А они?!
— А что они? Уже к следующему уроку щёлкали как орехи. Мало ли там в Москве чего придумают!

PS На фотографиях, построенный в конце XIX века в Орехово-Зуево дом директора правления товарищества мануфактур «Викула Морозов с сыновьями» Степана Никифоровича Свешникова.

#ВПоискахНаличников #Орехово-Зуево #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Севский необычный

…— Да это ерунда, что ты! У нас тут дом есть, вот там — то, что надо. Вот сейчас направо пойдешь, там пойдешь до конца, потом вот так вот в переулок, потом первый дом, второй, потом маленький строится, такой там не дом, такой маленький, типа магазинчика будет, и вот рядом с ним стоит большой двухэтажный старый дом расселенный, а между домом и этим — зеленый забор, и вот за зеленым забором прямо… Не понял?
— Нет! — решительно улыбаюсь я.
Я бы и днём наверное по этому описанию не дошел бы, а сейчас по темноте — точно не рискну.

— Ну вот смотри, — берется объяснить мне ещё раз жительница Севска, обнаружившая меня минуту назад фотографирующим «слишком простую резьбу» напротив их дома, — поедешь сейчас вот по этому переулку… 
— Да ладно, чего, пошли, я тебе покажу! — включается её муж, видя моё недоумение.
— Вот точно, идите! — кивает она. — А вы чего так интересуетесь-то? Хотите себе такой сделать?
— Да нет, — говорю, — я изучаю резьбу, ищу, что где осталось…
— Ищете остатки былого великолепия? — смеётся мужчина. — Ну пойдём, пойдем. Тебя как зовут-то?
— Иваном. 

Оставив хозяйку, как она сказала «на делах», мы с ним вдвоём отходим от их дома вниз по переулку.
— А меня Слава. — Ты издалека приехал, я смотрю? Что за номер такой?
— Из Подмосковья.
— Ого! Я таких тут не видал. Это специально в такую даль Севские наличники что ль снять?
— Ну не только их, любые, какие найду.— улыбаюсь. — Слушайте, а что за дом это вообще? 
— Обыкновенный жилой дом. Он годов семидесятых. Они сами построили. Она работает врачом, а он учителем в школе. Вы только не спешите, нога болит.

Немного сбавляем темп и я только теперь замечаю, что мужчина, действительно, едва заметно прихрамывает. 
— Быстро не хожу, — говорит, — сломал. А там она… мозоли какие-то… на́росли… Так что быстро не хожу я, потихоньку… А я там полол помидоры, смотрю кто-то едет по нашей улице… Ну ты и проехал… А кто ж тебя сюда направил-то?
— Так я по всем городам подряд еду.
— Понятно. — Кивает он.

Мы выходим с ним из переулка, поворачиваем направо, пережидаем когда обгоняемый собственной музыкой раритетно промчится заниженный синий жигулёнок с неоновой подсветкой под днищем, затем по диагонали пересекаем широкую освещенную улицу, сворачиваем и упираемся в зеленые ворота, мимо которых я ходил сегодня минимум трижды, но открыть которые мне и в голову не пришло бы: ворота же, частная, вроде бы, территория!

— Ну вот уже почти пришли. — берётся Слава за створку, — это он сам-то вырезал. Ну вот сейчас посмотришь. Раньше тут у нас резного побольше было, а сейчас уже и нет… Сейчас тут евро… Вообще-то я зря евро поставил, надо было деревянные ставить…
— А почему? 
— Да мне не нравится… этот пластик… Херня всё это. И один чёрт — они пропускают воздух.

Миновав ворота мы почти сразу оказываемся перед кирпичным домом, фронтон которого словно ковром покрыт небольшими, с ладонь шириной, резными завитушками. Я аж присвистываю от удивления: для лаконичного Севска — такое обилие резьбы ну совсем нехарактерно!

— Вот он, красавец! — представляет необычный дом мой провожатый. — Тебе надо было наверное раньше приехать… А теперь снять-то его в темноте сможешь?
— Так со штатива, — объясняю, уже раскладывая своего железного друга, — чего ж не снять! Да и кто ж про него раньше знал, про этот дом?

С минуту я вожусь с настройками камеры, мужчина тем временем обходит дом справа, но там резьбы, к сожалению не оказывается: ею дом украшен только спереди.
— Красивый-красивый… — вслух рассуждает он — Работы тут дай бог! Здесь все его знают, все видели… Он сколько уже работает… Сейчас не знаю, сейчас наверное уже на пенсии, а так всю жизнь в школе… По труду, по дереву… А холодно сегодня да? Похолодало резко, словно иней уже скоро выпадет… Днём вроде ещё тепло было, а теперь уже хоть перчатки надевай. Так и зима придет… Ну что пойдём? Холодно просто. Пойдём тебя с нашими котами познакомлю. У нас их пять, сейчас все собрались уже наверняка!

PS А котов я не снял: их заставить сидеть минуту без движения мне, увы, не удалось :)

#ВПоискахНаличников #Суздаль #ВладимирскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Про итальянцев-немцев в Суздале

…некоторых разговоров за давностью лет вспоминаются лишь обрывки, но такие, что уж раз услышав забудешь навряд ли.

Помню, что было это летом, в Суздале, помню, что общался с хозяйкой этого дома через распахнутое окно, помню, что рассказывала она мне, что Бибановы, чьим именем называют этот удивительной резьбы особняк, были вовсе не купцами, а простыми ремесленниками, зарабатывавшими на производстве обувью…

Но вот другая часть разговора совершенно не клеится к этой первой…

— Ой, вот город сейчас другой, другой город-то… Ну конечно совсем другой… Мы тут жили с какого года, то бишь… Сорок первого кажется. Да… Город бедный был такой, бедный город был. Страшный такой город был, страшный… Ой, страшный совсем был город, бедный. Мы жили тут конечно…
— В каком смысле страшный? — не совсем понимаю я.
— Ну бедность же была, как почему… Это сейчас… — она как-то по особенному разводит руками по сторонам, показывая, что сейчас, мол, совсем другое дело, — а тогда конечно бедность была… Ну во-первых грязь кругом, постоянно почему-то я помню грязь на дорогах… Асфальтированных дорог конечно не было… Монастырь… Сейчас вон музей там, а в нём у нас же тут жили пленные, прямо в монастыре, да… Жили… Много их было… Сейчас же помню, как мы нашли… — она вдруг задумывается, на несколько секунд закрывает глаза, потом смотрит поверх меня куда-то вдаль и продолжает. —  Потом как-то, я уж не помню, это при Горбачёве что ли, мы узнали, что это итальянцы были, а тогда нам всё одно было — пленные, значит немцы и всё… Они тогда стучались, ходили по домам, стучались, просили: «Матка, хлеба…»… худые, оборванные… стучались ходили… да…

Взгляд её туманится, пауза затягивается и я осторожно переспрашиваю:
— А они свободно что ли ходили? Прямо по городу?
— Да конечно ходили, кто б их охранял? Куда идти-то? Иди, чего… Тут-то мы их… кто чего, хлеба-то у самих ни у кого отродясь не было, ну кто чего: кто свёклы, капусты… Они там отказывались, но потом брали: кто-то научил их готовить это значит… Ну и мы там играли… там овраг, знаете, был, он и сейчас есть, где они жили, склон такой крутой… Ну и как-то я… мы туда забежали, а эти внизу сидели все, много их было, еду готовили там… Варили там что-то… Мы — тогда ещё конечно дети — все сидели на краю оврага, вот так, — бабушка вдруг совершенно умилительно, показывая как они детьми смотрели за пленными немцами, подпирает свой подбородок двумя ладошками — и вот смотрели все за ними… И вот знаете, я помню, как я смотрю на них… А они, страшно смотреть конечно, тощие все, долговязые, в этой немецкой форме чёрной, которая уже на бог знает что похожая у них… И вот я смотрю на них и почему-то думаю: «Какие ж они все красивые»…

Она замолкает ненадолго, а я забываю дышать, чтобы не прервать случайно этих воспоминаний. Но продолжает она, спустя всего полминуты, неожиданно перескочив лет, наверное, сорок.

— А потом уже, при Горбачёве, — она как-то даже вдруг оживляется, —  они, многие из них, возвращались, посмотреть город, всё-таки что-то тянуло их сюда, к этому месту… Посмотреть, что сейчас… Как тут и всё… Спустя столько лет. Хотя, вот вы представляете, что они тут пережили, а всё-таки возвращались они сюда…
— Так они уехали потом? Их отпустили?
— Да, они тут жили до пятьдесят первого что-ли года? Этого я не скажу… Не помню я уже, сынок, многое… Так бы порассказать тебе… Путается всё, знаешь… Ну долго жили, умерли много, потом отпустили их… И вот они, спустя уже сколько лет возвращались посмотреть, к этому месту… И выясняется, что это итальянцы всё были, причём из дворян, потому что, тогда же знаете, Муссолини призывал студентов и это был сплошной полк аристократов… Высший свет итальянского общества, всё сплошные мальчики из аристократических семей, всё дворяне… И вот наши местные тут подсуетились, когда вот впервые заговорили, что итальянцы-немцы эти приедут к нам, то к кладбищу проложили асфальтовую дорожку. Знаете, как у нас принято, ну мы же не можем без этого. Тут много тогда разговоров тогда было… Но это, впрочем, не об этом сейчас. Дорожку… Проложили… А итальянцы когда приехали — про это даже потом много писали — они очень удивлялись, зачем дорожка была, зачем их водили на кладбище… Потому что их никто конечно не хоронил на кладбище: просто в овраг сваливали и кислотой заливали, чтобы никаких даже костей, чтоб ничего не оставалось… Какое ж тут кладбище… И вот они, представьте, приезжают, а у нас это же самые девяностые годы и у нас же тут снова нищета страшная была… Как-то, знаете, своим хозяйством уже жить мы разучились, а производства все стоят и работы совсем нет и… И тут они приезжают… Натурально пир во время чумы… И нас, значит, собрали встречать, кто постарше мы стояли, встречали их… А я смотрела, знаете, на них и не могла поверить, что это они, а не мы проиграли в той войне… Грустно, знаете так было… Грустно и обидно…

Несколько секунд мы молчим, потом, словно очнувшись от воспоминаний, она подвигается к самому краю подоконника и негромко, так, что я тоже делаю полшага навстречу, добавляет:
— А знаете, они ведь рассказывали, что ничего тогда не знали ни о фашизме, ни об СССР. Они шли воевать с безбожниками. Им так там рассказывали, а они верили и шли… Представляете…

#ВПоискахНаличников #Суздаль #ВладимирскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

В чем дело

…На крыльце дома курит мужчина в майке, смотрит вроде бы благосклонно. Подхожу ближе.

— Вы не против, наличники ваши сфотографирую?

— В чём дело…— как-то нейтрально отвечает.

— Ну я снять хотел бы, для музея наличников, — показываю фотоаппарат, приподнимая его, чтобы как-то продемонстрировать свои намерения.

— Ну так в чём дело. — словно мантру повторяет он ровно те же слова и задумчиво затягивается.

Я слегка перестаю воспринимать происходящее как реальность и зачем-то в третий раз пытаюсь повторить про причины, побудившие меня приехать в Балашов…

Мужчина уже с нетерпением дослушивает, топит окурок в перламутровой пепельнице и как-то нервно, но наконец развёрнуто отвечает:
— Говорю же: «Пожалуйста, в чём дело!» Снимайте, чего! Нам для гостей города красоты не жалко!

И, привычно поддев ногтями входную дверь безо всяких признаков ручки, исчезает за ней.

Чтобы появиться вновь спустя десять секунд, к тому моменту, как я уже сделаю пару кадров и спросить:

— А это для чего?

ВПоискахНаличников  #СаратовскаяОбласть #Балашов #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Оглядываться гордо

Оглядываться гордо.

…когда замыкается круг и сделано всё, или даже больше, когда всё хорошее остаётся в душе, а остальное в копилке опыта, когда, на секунду оглянувшись, улыбаешься и с лёгким сердцем говоришь себе: «Вперёд!»…

#ВПоискахНаличников #Ниднябезстрочки #Злынка #БрянскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #деревянноезодчество

Предвкушать чудесное

Предвкушать чудесное.

…когда безо всякой причины, не имея никаких прогнозов и шансов объяснить это кому-то, ты улыбаешься, потому что непостижимым образом твёрдо знаешь, что всё идёт правильно и впереди тебя ждёт только хорошее…

PS На фото — Томск.

#ВПоискахНаличников #Ниднябезстрочки #Томск #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #деревянноезодчество

Про сына и кота

…— Ух-ты, кот какой боевой у вас! Можно я вас сфотографирую?

Женщина устало улыбается позируя мне, теребит, бывшего когда-то белым, кота за уши:
— Да вот тут мы и живем с таким кавалером!
— Кавалер знатный! — смеюсь я.
— Да! Кавалер — так кавалер! Вон весь изцарапанный! Глаза болят постоянно. Глаза приходится часто промывать.

Я присаживаюсь на корточки разглядеть кота и замечаю, что зрачки у него с булавочную головку. Делюсь наблюдением с хозяйкой, она наглаживает кота, рассказывает:

— Он ходил около дома. Сначала я ему еду ставила на расстоянии. Он смотрит, ест тогда, когда я уйду. А потом вот было лето такое, что зарядили дожди и холодно, холодно, холодно… Думаю, как же мне его всё-таки в дом! Силой-то не хочется его всё-таки тащить! Лишний испуг ему еще причинять… И постепенно-постепенно заманила его сначала в сарайку, а потом такая вот погода мокрая была и вдруг сын несёт его на руках! Пока я его подкармливала, сын-то как-то уговорил его! Вдруг идут парой ко мне! Смотрю — идут парой! Я говорю: «Ну! Был один, теперь два мужика! Слава Богу!»

Несколько секунд в молчании я наблюдаю, как улыбка воспоминания догорает на её лице, затем гаснет, и она довершает фразу:
— А теперь вот остался один у меня один… Да и-то не к дому…
— В смысле? — не пойму я. — Как это «не к дому»?
— Да вот понимаете… Вот я всё сравниваю с другим, рыжим. Тот никогда никуда не уйдет, если тебе плохо. Понимаете. А этот…. Вот вчера вечер какой был? — она смотрит на меня вопросительно, но я не понимаю о чём вопрос, поэтому она подсказывает, — Погода какая была? Снег валил и дождь!
— Точно! — вспоминаю я, что на дорогу до Солигалича у меня вчера полканистры омывайки ушло.
— Дождь шел. Ну я выхожу, он поднимается и уходит. «Оставайся ты, — говорю ему, — куда ты пошёл-то?» «Нет, я пошел!». В общем, я говорю, он такой вот: «Я сам по себе». Такой вот, да. «Я сам по себе. Что хочу, то и делаю».
И вдруг, словно бы очнувшись, она поднимает глаза на меня и спрашивает:
— А вы здесь откуда взялись?
— А я езжу — улыбаюсь, — повсюду, наличники фотографирую. Смотрю, какие где!
— На Коммунистической были?
— Да, видел! Наверное один из самых красивых домов здесь! А что это за дом, вы, кстати, не знаете ли?
— Пожалуй да, самые красивые наличники. Старинный дом… Старинный дом… Я изначально знаю только… Ну сейчас уже жильцы молодые, не относящиеся к дому. Я знала деда, который жил в этом доме… Такой, знаете, дед… Какой-то такой вот… Внушающий доверие… Хозяин, он действительно хозяин был… Вот… Ну а теперь вот… Взяли, отдали дом кому-то… Люди не имеют к нему никакого отношения, они там гвоздя не заколотили… А вот этот вот дед был, царствие ему небесное, он действительно такой был, хозяин-хозяин…
— Ну, — справедливости ради отмечаю, — сейчас дом в хорошем состоянии, покрашенный!
— Ну… дело-то в том, что тот, кому этот дом достался, имеют средства… Женщина работает в администрации, понимаете… Я вот, например, пенсионерка, много я свой дом раскрашу? Если у меня десять тысяч пенсия? Мне надо и топливо заготовить, вон смотрите, — она показывает на длинные, метров десять-двенадцать, брёвна неподалёку. — Это на следующую зиму. Это я всё сожгу.
— А сколько тут?
— Кубов четырнадцать длинняком-то. Плюс прикол! Кубов шестнадцать.
— Прикол? А что это? — решаю уточнить я, думая, что, может, отсюда и пошло это словцо в народ. Но её ответ моего предположения, увы, не проясняет:
— Прикол — это вот… Длинняком, например, одна кубатура считается. Вот привезли мне четырнадцать кубов. Полена раскололи, уже добавляется как бы дров-то. Вот то, что добавляется, то, что наколется, вот это считается прикол. Есть складочный объем, а есть вот длинняк, который мне привезли, за который я платила. Вот восемь тысяч заплатила я за дрова, три тысячи за то, чтоб распилить, три тысячи за то, чтоб расколоть… Ну и тысячи две за то, чтоб убрать и сложить… Прикиньте, сколько это! Это я коплю-коплю, коплю-коплю со своей пенсии… Это ужас. Так и другие проблемы. Вон сижу, всегда ходила с такими зубами нормальными, а теперь — вдруг удивляет она меня сравнением, — как Шура́… Вот теперь надо денег накопить, чтоб зубы вставить… Но выбора нет… Делают тяп-ляп: «Надо ставить коронку не убирая нервы». Так делать нельзя, но им всё равно. Ты придёшь, заболит у тебя зуб под этой коронкой, но им-то всё равно, лишь бы работа была…

— Ну вроде ж врачи… — вступаюсь за стоматологов я. Неужто станут так?
— Ой, врачи эти… — она поднимает на меня полные какой-то непонятной злости глаза. — Я не знаю, как квалификацию этих врачей присваивают! Я вообще не понимаю! Особенно у нас… Вон когда у меня сына загнали — она начинает говорить быстрее и, кажется, едва успевает переводить дыхание, — когда у меня сына загнали, диагноз не могли поставить! Не могли диагноз поставить! Ему сорок четыре года было. Всё лечили от язвы, от язвы, от язвы… Оказалось рак желудка, потом уже метастазы пошли на печень, на пищевод… Короче… вы знаете я какую пережила… У меня сын на глазах умирал голодной смертью… Это… вот вы знаете… По-моему страшнее… Я всех перехоронила. Я всех перехоронила, у меня никого не осталось. Но страшней смерти сына, по-моему, ничего… ничего нет, ничего нет… Когда он кушать хочет, а у него пища не идёт… Знаете, как я крутилась-вертелась, чтоб ему хоть что-то… Как я ему врала, что он поправится, что он выживет, что он… как я врала… вот скоро три года… Не знаю… Я глаз не осушаю… Я знаете как… Вроде и живу, а вроде я и не живу… Вот такое у меня… Вроде и не живу, вроде мне и ничего и не надо… Вот всё сама себя спрашиваю, а зачем мне это надо? Зачем? Зачем? Для кого мне это всё? Это очень тяжело… Вот даже самому злейшему врагу не пожелаешь такое перенести… Вот самому злейшему врагу не пожелаешь… Я не знаю, как ещё я… Мужа похоронила… Вот детей я двоих вырастила сама без мужа, вот у сына-то двое детей остались без отца, тринадцати и шести лет. А у дочки-то сейчас свои проблемы. Родилась девочка три года назад. В тот год сын заболел, а у дочки родилась дочка, знаете с каким пороком? Порок сердца несовместимый с жизнью. Ну вот… вот это вот как всё вынести и не чокнуться, как? Представьте себе? Даже не знаешь, как это всё вынести… Девочку её пятидневную, пятидневную! Её пятидневную оперировали! Но ведь это ж без последствий всё не прошло! Прикиньте вот, пятидневную… У вас есть дети?
— Есть. — хриплю я, стараясь моргать быстро-быстро.
— Ну вот… пятидневное дитё, там чего? Считайте хворосточки одни! Так вот грудную клетку эту малюсенькую! Её разрезали, её открывали! Чтоб сделать операцию на сердце! И вот ей три года исполнилась, она до сих пор на таких сильных лекарствах… На таких сильных лекарствах…
— Но жива… — только и могу выдавить я.
— Но жива… но жива… Но не знаю… Сколько ещё времени пройдет, чтобы она восстановилась… Без последствий же ничего не бывает… И вот знаете… Я после всего, что пережила, что случилось, я потеряла веру. Я во всё потеряла веру. Даже, грешница, Всевышнему-то говорю: «Господи, всё говорят, Бог посылает человеку столько, сколько он вынесет. А сколько он может? Сколько он способен вынести?! А?» Кони от работы дохнут, железо ломается! А человеческая душа? Она вот сломалась у меня внутри. Вот сломалась там внутри, понимаете, как в машине там что-то… Сломалось там всё! Сломалось… Я год целый даже разговаривать не могла ни с кем… Так я конечно в адеквате, воспринимала всех, но… Чтоб говорить о чём-то, что-то, чего-то… И как тяжело… Как тяжело…

Мы молчим. По её щекам привычно текут слёзы. Я стараюсь дышать глубже и отворачиваться, тру переносицу, хотя чего скрывать…
Она первой нарушает молчание:

— Вы простите меня. Простите вы меня…
— Да что вы! — от её извинений я чувствую себя по-дурацки, — ведь не может быть, чтобы… Должно что-то прийти хорошее, я уверен!
— В смысле? — тоненько переспрашивает она с надеждой.
Внутренний голос кричит, что лучше б я молчал, что надо бы заткнуться, срочно, прямо сейчас, но я же правда верю…
— Ну не бывает же, что это просто так всё… Для чего-то же это всё нам дано…
Она отрывает руки от лица, мокрые глаза смотрят в пустоту:
— Дано? Для того, чтоб мы это всё преодолели, пережили, побыли на этом свете, погостили… и ушли… —  затихает она замедляя речь. — И ушли… Конечно я не об этом думала… Вот сейчас у дочки двое детей, сейчас вот второй ещё родился, назвали в честь брата Мишенькой… Девочке вот три года, мальчику шесть месяцев… Два ребенка… Два совершенно разных ребёнка… Один слава Богу здоровенький, а вторая вот с таким недугом… Почему? И веры нет больше никакой… Вы знаете, потерялась почему-то, потерялась… Потерялась… И ещё, хотя бы поддержка какая-то бы… Ну поговорила вот сейчас с дочкой… Ну поговорила с дочкой… Ну всё, у неё свои дела, свои проблемы… у меня свои… И я вот живу, как говорится, как человек без прошлого, без настоящего и без будущего. Даже вот…
Но тут я её перебиваю:
— С прошлым! Почему ж без прошлого?
Она задумчиво смотрит на меня, какое-то время молчит, мне кажется, понимает, о чём я, и медленно-медленно кивает:
— Да… Вы правы… Вы правы… С прошлым… Ну без настоящего… Ну настоящее тоже есть… какое-никакое оно настоящее…
— Да и с будущим. — тихо говорю я зачем-то.
— Будущее, будущее… — словно пробуя новое слово на языке, повторяет она несколько раз. — Будущее… Не знаю, какое будущее.. Я вот не знаю реально, как жить… Здоровья у меня совсем нет… Я вообще не знаю, как жить… Как-то потихоньку надо бы… А чего-то вроде всё царапаюсь, царапаюсь… Чё-то вроде всё царапаюсь… Чего-то царапаюсь…

Несколько секунд она молчит, глядя куда-то перед собой. Кот давно спустился на лавку и улёгся рядом, упираясь спиной в её пальто: сначала требовательно толкал ладонь лбом, но теперь затих и только недовольно щурится исподлобья. Из вакуума разговора вдруг замечаю, что брёвна, о которых она говорила, отчётливо сырые, что откуда-то тянет натопленной баней и, почему-то, углём, а справа, издалека, доносится звон бутылок и смех… Вспоминаю, что вечереет и что ехать ещё в Чухлому… И потихоньку отступаю, не желая не потревожить её раздумья.
Она однако замечает мой манёвр и, улыбаясь сквозь слёзы, напутствует:
— Храни вас Господь…


#ВПоискахНаличников #Солигалич #КостромскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Первый светофор и направо

…Четыре утра, на выезде из Стародуба, поднятая полосатая палочка прерывает размышления о планах на ближайшие часы. Останавливаюсь.

— Здравствуйте! Старший лейтенант ДПС Макеев, будьте добры ваши документы.

Протягиваю, он смотрит, протягивает задумчиво:
— Издалека-а… В гости?
— Нет, по работе. Деревянное зодчество края изучаю.
Лейтенант, поднимая глаза:
— В Новозыбкове, надо полагать, уже были?
— Конечно! — улыбаюсь.
— А в Десятухе?
— Где?!
— Тут деревня есть на выезде, умелец жил. Как въедете — светофор, направо и до конца.

И, возвращая документы, небрежно берёт под козырёк:
— Первый светофор, как въедете в Десятуху. Счастливого пути!

PS В связи с тем, что тур в Боровск завершился, я наконец добавил в раздел «Сувениры» сайта все футболки и свитшоты, о которых много спрашивали! Заходите себя порадовать! Nalichniki.com/suveniry

PS2 Если добавите в корзину больше одной футболки, доставка может посчитается неправильно (должно быть 300₽, вне зависимости от количества футболок), не пугайтесь, лишнее верну!)

#ВПоискахНаличников #Ниднябезстрочки #БрянскаяОбласть #Злынка #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #деревянноезодчество

А весело-то как было!

— Чего у нас было тут? Рыбзавод был, деревообрабатывающий комбинат был… Ой, там у нас все были, и пекарня была, и этот… завод был… делали клюкву, картошку сушили… Винзавод был, так теперь только винзавод остался! И этот… маслозавод был свой, и пекарня была своя…Всё теперь, ничего нету…

В Весьегонск я приехал зимой и поговорить со мной отчего-то выходят только одинокие бабушки. Вот и эта — заинтересовалась и окликнула сама. Фотографироваться жалко вот отказалась… Наличники-то бог с ними — на её доме их видно никогда и не было, а вот её жаль, что не снял: колоритная была бабушка: маленькая такая, в валенках, в пуховом платке… Улыбчивая…

— Так а что ж всё позакрывали? — говорю.
— Так всё позакрывали… Теперь которы-куда… Нарушили, ремонтировать — не ремонтируют. Видел такое здание там? — она показывает в ту примерно сторону, откуда я пришел, поэтому киваю, — кинотеатр. Уж он сто лет не работает, а кинотеатр считатся. А ходить некуда детя́м. Вот они бегают полные дни туда… там нагадят, вот и все развлечения в этом кинотеатре теперь… Нету. Нету у нас начальника, хорошего нету. Вот дошло, что теперь мэрия есть, а никто дороги не чистит. Не посыпают, ничо.
— Ну может, — решаю я утешить, — сейчас же выборы будут, может что-то поменяется?

— У! — смеётся она, будто я анекдот хороший рассказал. — Ничо не поменятся тут. У нас все молчат. Все молчат. У нас депутатов нету честных. Этот… больницы нарушаются, главврач ничо не делает, врачей нету… Кто в Устюжну ездит, кто в Тверь… нету врачей! Вот у нас какой стал город. А всегда славился раньше…
— А чем славился? Я читал только, что ярмарка была тут большая до революции…
— Да, ярмарка! — смеётся она тихонько, — ярмарка и сейчас есть! Рынок!
— Не, не рынок! — улыбаюсь и я, — Была большая ярмарка… Из других городов приезжали!
— Ну было-было, всё было… Ничего не осталось у нас, ничего не осталось… Не на чего надеяться…
— Ну ладно уж, как-то грустно…
Она по девичьи смеётся в платочек, но не поправляет меня.

— А как раньше весело-то было? Теперь вот как, неинтересно нынче. Вот масленичная неделя, вот масленица была, как раньше! А весело-то как было!
— А сейчас? — не пойму я.
— Так ничего не слыхать ничего! Всё тихо. Вот завтра не знаю чего будет: завтра прощённо воскреснье, дак вот может туда выйдут, где мэрия, там теперь они будку-то сделали. А теперь там площадки нету, была площадка. Там гуляли, блины пекли, так было весело!
— Так может будут и опять?
— Дак может, может… Маленько так где-то потолкаются… такого чтоб весело-то уже не будет… И гармошки играли, и плясали, и чего только не было! Ой, весело было! Это раньше было весело. Теперь и молодым-то никуда не охота идти, молодые-то не идут никуда. Уж ладно мы, я говорю, мы-то всё уж пережили, всё. Вспомнить есть чо, а уж этим ничо нету… А вы туда не ездили ещё, на реку́-то?

— Нет, до реки ещё не доехал…

Тут дверь рядом с её валенками приоткрывается и из темноты дома показывается белая кошачья морда. Я вскидываю камеру.

— Тут кошечка у нас! — гордо заявляет бабушка показывая на неё, но та отпрянула от моего резкого движения. — У нас тут был Марат Михайлович, пёс еще был. Хороший был. А тут чо ещё надо: чтоб кошка и пёс. — И, приоткрыв дверь, обращаясь к невидимой для меня теперь кошке добавляет, — Муська, тебя сфотографируют ведь! Звезда будешь! Чё прячешься? Шевелится чо-та…

— А как её зовут?

— Да как… Муська да и Муська. Она шлятся везде у нас, бездомная. Вот придет, накормим… Я говорю: «Иди мышей лови! Хватит тебе сидеть-то!». Всё равно сидит полные дни. Полные дни сидит! Не хочет ничо делать, не хочет никуда! Ни мышей, ничего не ловит… Лентяйка! Загуляет, дак сюда полный выводок приведёт! В тот раз, прошлый год гуляла-гуляла, окотилась там, в другом доме. И нету — и нету, и нету — и нету… Потом как-то ведет! Троих! К нам. Откуда! Ну ка, говорю, ты куда ведешь? Где нагуляла, туда и иди, пускай воспитывают кто-то… Дак они, как эти были… дикари! Она где-то окотилась и никто не видел. И они потом вышли, только ещё стали глядеть и вышли, выползли… И народу боятся! У! Дак разбегутся сразу… Потом потихоньку-потихоньку сначала стала водить сюда, мы стали прикармливать… А потом куда-то девались, не знаю. Растащили наверно их…

⠀
Я пытаюсь позвать Муську по имени, но та ни в какую. Наконец распрямляюсь, собираясь прощаться.

— Ладно, — говорю, — не буду я вас задерживать…
— Дак а задерживать чего!  — смеётся она снова. — Я-то всё похожу, погуляю, вот и вся моя работа. Не ходят ноги, не ходят, миленькой. Я не хожу сейчас никуда. Погуляю маленько на крылечке и домой. Не держат ноги никак. Этот… Отнялись ноги. Не то что там, болят, а не идут. Не устоять на ногах… Я вот этот… Рассказывали про женщину в Абхазии, она 151 год прожила. Она зарядку начала делать в 75, как я. Но она там не работала, что-то там врут мне кажется… А мы как вкалывали, дак ууу… Там и фруктов и них, там фрукты… А мы-то чё видим? Картошка? Ничё больше не видим. Там всякие фрукты, а у нас ничё нету, я говорю, нету… Пока были молодые мы всё, и щавель ели, и всё-всё-всё… Побежим в этот… как его, на поле, наберём гороху, и вот сидим-едим! Тогда было всё чистое! Сейчас дожди-то пройдут, так всё зеленое! Вода и то зелёная! Что там валится? Теперь боюсь я и грибы есть: грибы-то и то не знаю! Всё отравлено… Всё отравлено теперь… Ну ладно, миленькой, давай, давай, иди погуляй-то…

⠀
PS Разговор этот произошел в Весьегонске, но поскольку я ни бабушки этой не снял, ни даже кошки, то на фотографиях — дом из деревни #Палюшино Ярославской области.

#ВПоискахНаличников #ЯрославскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники