Домик в деревне для дочери


…— Фотографируешь наличники? Папараци и до нас добрались, ёпта! Тоже шабашишь-ездишь? Платят хоть? — говорит мне крепкий сухой мужик лет, по виду, сорока пяти, и смотрит так улыбаясь.

Нравится мне такой шутливый тон: сразу настраивает на хороший разговор.
.
— Нет! — честно и весело отвечаю.
— Ну вот та же …ня… Я шабашу тоже. Домов перестроил уже… не посчитать, ёпта. Я всё делаю: и срубы рублю и наличники резьбу эту. Оно ведь берешь дерево. Трафарет самое главное. Трафарет наклал, а потом вот уже начинаешь… Это кропотливая работа. Сейчас уже да… таких наличников ни у кого не осталось. Да сейчас всё это… Приляпают такой этот… уголок — типа наличники. А таких нету резьбовых. Резьбовых. Тут вон видите, и верх-то весь резьбовой.
— Я оценил!
— По всему периметру, верх-то тоже резьбовой, не просто так доски наколочены. Я это буду чистить всё. Вот лето придет, я очищу шлифмашиной, шкуркой. Доски старые останутся, я их зачищу просто, чтоб они… И еще повисят.
— А что, как дом внутри? Не гнилой, постоит ещё?
— Да всё гнилое. Брёвна крошатся. Сейчас во-первых… Вот даже если обшивку снять эту, старую, гвоздь уже не приколотишь, там труха. А к этому еще можно приколотить. Зачистить и приколотить. Я здесь сколько уж… Я вот стал только теперь обихаживать. У меня в жизни-то семейное происшествие произошло…
.

Он жестом предлагает садиться: перед домом несколько затёртых от времени больших пней, я сажусь, он тоже пристраивается. Сидим боком друг к другу, я лицом к дому, а он, по-диагонали напротив, лицом от дома в поле. Он закуривает, предлагает мне пачку, я качаю головой, молчу. Продолжит — думаю — или нет? Продолжает:

—  У меня была квартира. Тут была. Дочка у меня вышла замуж, в деревню, тут семь километров: «Давайте к нам, давайте к нам». А уж сватья-то там была помещица у них большой дом, она купила. Она сама-то с Москвы, сватья. На территории два дома стоят. Мы приехали туда. Как говорится, два медведя в одной берлоге… — он делает паузу, потом со вздохом продолжает, — Хозяин,  ты знаешь, должен быть один… Должен быть один хозяин… И слово-за-слово… сейчас вот это… деньги у меня отданы за тот дом-то. Мы же квартиру-то свою продали. За тот дом деньги отдали.
 Моя хотела в суд подавать — пиисят тыщ-то отдали, не хрен собачий! Пиисят тыщ! А я говорю: «Ты своей головой-то подумай, у нас там дочь»… Отношения-то, ёпта… А пятьдесят тысяч… — он замолкает.

— А сколько здесь сейчас дом стоит?—  спрашиваю я просто для того, чтобы что-то спросить.
— Дом? Дома разные.
— Ну я не то чтоб собираюсь покупать, просто прикинуть.
— Да не, даже тебе я не назову. Называет хозяин цену-то. Хозяин. Ты сам-то из Подмосковья судя по номерам?
— Ну да, — киваю.
— По сравнению с вами у нас тут недорого. Я тебе так скажу, у меня кореш есть в Ивановской области, так он говорит, там где Волга, там где дача Медведева, ёпта, вот там сотка за миллион идёт, больше чем у вас! А здесь тьфу для тебя. Да старый дом тебе если скажут цену, ты сразу смотри… большинство этих домов только под снос. Тебе скажут цену, а сколько ты ещё в ремонт вбухаешь? Больше чем! Если б он был обделанный с ремонтом! А ты в него вбухаешь больше чем! Если тебе там денег не жалко, а ты, говорю… Эту рухлядь покупать за такую цену… Чтоб еще потом… — он почти задыхается от возмущения. —  Эта не стоит шкурка выделки, ёлки…

Несколько он секунд молчит, я вижу, что успокаивается, заговаривает, как это часто у мужиков бывает, о себе и собственном пережитом опыте:

— 
А сейчас вон тоже — он кивает на дом соседа —  оббил, обколотил… Наличники несуразные покрасил и всё. Я у него работал. Он меня позвал: «Викторыч, иди посмотри, всё мне правильно делают?» А чего соваться-то, нафиг? Я говорю: «Я не пойду, я вообще не привык». Тем более я этих пацанов знаю. Я им двадцать лет многое сам показывал, учил их. Ну у нас тут все друг друга знают.
— А что они что-то плохо сделали?

Он оценивающе так на меня смотрит несколько секунд. Потом прищурился, помолчал, как бы размышляя насколько мне стоит рассказывать. Судя по всему решил рассказывать, хотя может и не всё:

— Да есть у них там брачок. Мелкий… Он «Викторыч, ну как?» — и смотрит на меня. А я чо: «Пойдёт, чё я тебе скажу!» Ну потом он меня прижал, я говорю: «Ну они там сделали лестницу неправильно». Во-первых сделали лестницу неправильно. Как входишь — с нижнего этажа лестница. Лестница как должна делаться?
— Как?
— Под углом! Угол сорок пять градусов. А они задрали! А надо чтоб ты входил, а не закарабкывался. Ну ладно, так её вставить неудобно, но от первого перевода можно было отступить чуть-чуть и перевод ещё лестничный бросить и всё!
.
— А перевод это что такое?
— Ну брус! Я делал так. Я на стройке двадцать лет. Потом плюнул. Деньги конечно хорошие, но ответственность эта! Я бригадир строительной бригады пятнадцать лет был ёпта. А как у нас пословица-то теперь: сапожник без сапог. А сам… — он вздыхает и задумчиво растягивает —  А у нас была двухкомнатная квартира…

Некоторое время он молчит, собираясь с мыслями, потом всё же продолжает:

— 
У нас дочка выходит замуж за москаля. И они вот в деревне купили — сватья купила — два дома на территории. И «Давайте к нам, давайте к нам, давайте к нам, ёпта». Я говорю, Свет, нам уж с матерью по шестьдесят лет, куда мы из своей квартиры поедем? Короче уговорили. Ну я с ней, сватьей, постоянно ругался, говорю ей: «Пошла ты…, ты чего будешь, пигалица!…» Один раз за топор схватился: «Сейчас я тебя зарублю…!» Я горячий, ёпта. Я тебе — ей говорю — я тебе всё тут расчистил (дом-то они старый купили, я там много чего сделать успел), а ты мне будешь тут ещё указывать, ультиматумы ставить?! Мне жена-то ничего не говорит, живу с ней всю жизнь сорок лет, а ты мне будешь… Ну короче, слово за слово и остались мы с женой без дому, уехали… Не, ну деньги-то можно вернуть — документы-то на руках. Но у нас там дочь. А у ней нормальные отношения. Так мы с ней и остались, подставились… Ради детей чего не сделаешь. Теперь вот снимаем дом с хозяйкой, помогаем ей.
— А чего помогаете? Пожилая хозяйка в смысле?
— Парализованная и родственников ни кого. Ноги у ей. Она не встаёт. Моя за ней ухаживает, убирает-моет, я дом делаю. Ей семьдесят, я её летом выношу сюда на улицу на руках, она покурить любит. — Он смеётся, — курит больше меня. Как паровоз, епта! Да всё Беломор!

— Вот в общем так вот… буду дом приводить в порядок скоро. Приезжай через полгода, тут совсем по-другому будет. Чисто будет, под птичий глаз. С хозяйкой познакомишься, она тоже охотница поговорить.


PS Друзья, сегодня еду на Болотов-дачу, это Тульская область: там в 20:30 будет лекция об истории наличников. Если вы рядом, приезжайте!
.
#ВПоискахНаличников #КостромскаяОбласть #Судиславль #РезьбаПоДереву #nalichniki #наличники #русскаяАрхитектура

Дело случая

Одна из самых удивительнейших встреч в моей жизни произошла в 2017-м году. Наверное (и даже несомненно) какие-то я детали нашего разговора из памяти ускользнули, но я очень хорошо помню, как ко мне подошел этот невысокий и, признаюсь, невзрачный человек в сером застёгнутом пиджаке на серую рубашку, очках, и заговорил о наличниках. Заговорил — это не то слово. Уточнив, что я занимаюсь «фотофиксацией наличников, а исследование их региональных особенностей оставляю на второй этап работы, когда будет собрана вся информация», он в целом одобрил такой подход, но посоветовал не упускать из виду каменную архитектуру, потому что ключ в понимании именно в ней:

— …Больших окон, таких как мы знаем, конечно же не было до второй половины XVII века, — говорил он ровным, привыкшим к длительным монологам, голосом, — пока не заработал в конце тысяча шестьсот шестидесятых годов годов Измайловский стекольный завод. А вслед за этим, как раз, с последней четверти XVII века появились большие окна.  Вспомните, какие маленькие окна даже в Теремном царском дворце!
— Слюдяные которые?
— Слюдяные, верно. А вот церковь Григория Неокессарийского на Полянке и собор в Измайлове и царские церкви с царскими усадьбами Тайнинская, Алексеевская — там здоровенные окна, почти во всю стену.
— То есть большие окна на каменных зданиях у нас стали делать только когда появился второй стекольный завод?  — уточняю я (меня в изучении истории стекольного дела на Руси в своё время интересовало лишь его взаимодействие с деревянным строительством, поэтому рассказ о размерах окон на каменных постройках существенно расширяет границы понимания. Ну и осознания собственного неведения конечно).
— Да, первый делал аптекарские склянки, а Измайловский делал стёкла. Видимо выдували, разрезали и появились большие окна. До этого конечно окна были существенно меньшего размера и ни о каких наличниках речи не идёт.

В этот момент я уже умираю от любопытства, что за человек передо мной, но он продолжает задумчиво, вспоминая и словно бы даже не глядя на меня:
—…То есть самый старый наличник у нас… я сейчас подумаю… В Московской архитектуре… Ну конечно же они были на Кремлевском дворце… Начала XVI века, который строили итальянцы — там были наличники в итальянском стиле. Затем — самый старый из сохранившихся — сейчас не вспомню навскидку… наверное церкви Вознесения в Коломенском. На церкви Вознесения в Коломенском такие же ренесансные наличники, ну как на Смоленской крепости. И на Василии Блаженном наличники такого же типа. Затем из известных церквей, которую все видели, но на которую все не обращают внимания: тысяча шестьсот двадцать пятый год: Церковь Всех Святых на Кулишках. Там наличники ну совершенно ренесансные. Но одни из них с треугольным завершением, а другие — с лучковым. Для сравнения наличники с треугольным и лучковым завершением чередуются в Соборе Святого Петра в Риме.
— Именно через один?
— Именно через один. На барабане купола, через один: треугольный-лучковый, треугольный-лучковый, работы Микеланджело. Но, вообще-то и треугольный и лучковый, в том числе и чередующиеся, те наличники, которые мы все знаем, как ренессансные и барочного типа, они существовали еще в эпоху эллинизма! В великом множестве античный театров по всему средиземноморскому бассейну вплоть до Индии: везде, куда доходило эллинистическое влияние, были вот такие наличники, которые сейчас у нас почему-то принято считать, что они из деревянного зодчества. А на самом деле нет.
— Подождите, — не могу удержаться я, — я помню исследования, говорящие, что это наоборот классическая архитектура, все эти колонны, капители, происходит из деревянной…
— Безусловно. — Ровным голосом продолжает он. — Безусловно, она действительно из деревянного, но не из русского зодчества, а из античной Греции: две опоры, сверху треугольный фронтон: самые простейшие вещи. Это форма самой простой хижины. Хижины с двухстолбовым деревянным портиком — простейшая форма. Затем видимо где-то в эллинистическое время, когда стали делать окна в подражание простейшего двухколонного портика с фронтоном, стали делать наличники. Видимо очень рано наряду с треугольным фронтоном появился и лучковый. До нас от античности не дошел не один большой лучковый фронтон. Но если посмотреть по помпейским и прочим фрескам —  точнее энкаустикам конечно, они все энкаустики — так вот такие наличники даже на большие окна были распространены. То есть были храмы не только с треугольным фронтоном, но и с лучковым. Но как-то не одного живьем большого лучкового фронтона не помню, только на наличниках. Вот такие дела.

Он делает паузу и я, стараясь продолжить его речь, поддержать и вызнать как можно больше, замечаю:
— Мне в этой связи больше всего нравится то, как обернулась история того, что мы называем наличником: дерево-камень-дерево.
— Да, да конечно. — Он словно не слышит меня, продолжая свою мысль. — Ренессансный наличник (я его называю ренессансный наличник), который дошел до нас в церкви вознесения в Коломенском, конечно привезли сюда итальянцы, без сомнения его привезли итальянцы, хотя у нас Забелин, а за ним товарищ Сталин, тогда это выводили из русского деревянного зодчества. На самом деле конечно Фёдор Конь, который строил церковь в Смоленске — я не знаю, бывал ли он за границей, но у него безусловно были какие-то наброски унаследованные от итальянцев. Если считать, что Фёдор Конь мог родиться около 1540-го года, значит он видимо учился у зодчего, который строил Василия Блаженного…

Человек этот смотрит на меня вопросительно, я теряюсь, успеваю мысленно пообещать подарить себе полный курс истории архитектуры, и наконец выдавливаю:
— Ну… можно предположить.
— Можно предположить — соглашается он. — Так получатеся по стилю, так утверждает Андрей Леонидович Баталов — все знают кто такой: ну очень маститый профессор, старший бренд, их всего-то два старших бренда — Баталов энд Седов, остальные все перемёрли…

Я усмехаюсь слову «перемёрли», звучащем в контексте нашей беседы (хотя скорее монолога) как просторечное, чуть не жаргонизм, но собеседник воспринимает мою реакцию иначе:

— Да нет, это правда: Комеч, Подьяпольский, вот недавно Булкин умер. Так что остались Баталов и Седов. Ну Комеч — это были старшие бренды: Ангелина Серафимовна Смирнова (если знаете кто это такая), тоже старший бренд, говорила, что я знаю русскую архитектуру лучше всех. Я ответил, что лучше моего знали, на тот момент, три человека: Комеч, Подьяпольский и Седов. Сейчас я наверное знаю на одном уровне с Седовым энд Баталовым.

Он наконец на секунду умолкает и я задаю наконец вопрос, который к этому моменту уже светится огненными буквами в воздухе:

— Вы чем занимаетесь, расскажите пожалуйста!
— Всем занимаюсь. По первому диплому историк, по второму социолог, на экфаке принимают за доктора экономических наук.
— Неплохо — смеюсь.
— Стараюсь. — Сухо и как-то старомодно произнося это слово без мягкого знака на конце, замечает он. — На естественных — принимают за биохимика. На естественных факультетах МГУ, — уточняет он, —  когда я там выступаю на какие-то биолого-философские темы видов-подвидов, они меня за биохимика принимают. Ну у меня был учитель, один из моих ближайших друзей, профессор биолог-биохимик, я от него чего-то набрался. Такие дела.

Он делает паузу, я, поражённый до глубины души, не вижу никаких причин сомневаться в его искренности и уже не прерываю.

— Так как сейчас после кончины Подьяпольского, Комеча и Махнача, ну наверное самые лучшие сейчас Седов Баталов и Петров, Ионесян еще, но Ионесян уже старенький. Кого бы я назвал наипервейшими брендами, а из людей гораздо более молодых, во первых Чекмарев и Слёзкин, которые по провинции Яковлев-Вторый, — он так и говорит «вторый», и подчёркивает, — Яковлев-Вторый, потому что есть Яковлев-Первый: Яковлев первый — это Митя Яковлев — который делал Владычную палату в Новгороде Великом; Яковлев-вторый — Алексей Яковлев — как и Чекмарёв-Слёзкин, фотографируют провинцию. Но это уже XVIII век. А по архитектуре второй половины XVII — XVIII века есть очень интересный, относительно молодой (ну уже не очень молодой) бренд, это Лев Карлосович Санчос. У него кандидатская по сибирскому барокко. Уточняю: аб архитектуре Сибири эпохи барокко. Изумительный материал, но большой монографии по-моему нет. Может быть будет большая монография: архитектура барокко… Ну по кавказу еще конечно Армен Юрьевич Козарян, ныне старший бренд…

Я только успеваю записывать уже давно не скрываясь: собеседник мой это также давно заметил, но если и смутился (что вряд ли), то никак этого не показал. Только вдруг, совершенно безо всякой паузы в речи, он вдруг поворачивается довольно резко на каблуках и уже удаляясь произносит:

— Большое вам спасибо, всего доброго…

А я так и остаюсь стоять с открытым ртом.


PS Конечно же я не мог спать спокойно не выяснив того, кем же был этот непостижимый человек. На это, правда, понадобилось довольно много времени, но недавно — причем почти случайно — всё же узнал: тогда мне довелось встретить выдающегося современного историка-русиста, исследователя архитектуры и известного экскурсовода Москвы Сергея Николаевича Марочкина.

PS2 Если вы тоже считаете, что наличники это интересно, до 1 июня забронируйте футболку с ними: https://planeta.ru/campaigns/okno2018

PS3 На фото — Белёв, Тульская область.

#ВПоискахНаличников #Белёв #ТульскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Разговорчики на фоне наличничков

…Иные разговоры хороши не целиком, а своими фрагментами:

Фотографирую, мимо проходит женщина с пакетами, и добродушно так замечает:
— Молодой человек, вы что-то потеряли!
Я начинаю вертеться в поисках:
— Где?
— Совесть, молодой человек! Разве не надо спрашивать разрешения?

Спросил в небольшом городке дорогу, разговорились:
— А вы в нашей гостинице поселились?
— Да, — говорю.
— О, а скажите, правда, что там столовая, что можно кушать сколько хочешь до отвала?
— Да, — смеюсь. — Шведский стол называется. Ну не совсем конечно до отвала, там столы стоят, подходишь берешь сколько надо.
— А я думала всё-таки врут… Надо же. А мы тут помираем мало-помалу.

Про достопримечательности:
— Танк наш видели? Ну постамент, в центре стоит?
— Проезжал, — говорю, — а что?
— Ха! Да вы хоть знаете, что это за танк?! Это, между прочим, тот самый танк! Это исторический танк! Это самый танк, с которого Сталин речь говорил на XX-м съезде КПСС призывая дать отпор немецко-фашистским захватчикам!
— Эээ… Танк?… Нет, — говорю, — не знаю такого. Вообще я думал, что у нас Ленин на броневике был, а на танк только Ельцин лазил.
— Знаете историю, ты смотри!

С человеком на крыльце:
— А чего снимаешь?
— Наличники! Это для музея.
— Наличники? А где это у меня?

С человеком в гражданском, но судя по обращению «мужчина, задержитесь на минуточку», имеющим отношение к «органам».
— А, вы только резьбу снимаете? — разочарованно. — Изготавливать будете?
— Нет, это для истории, а-то мало ли, сгорит дом, или перестроят его, а фотографии сохранились.
— Это вы на что намекаете?

С мальчишками семи лет на крутом спуске дороги, на окраине города. Их четверо, все на велеках разной степени раздолбанности:
— Дядь, а давай вы с горы поедете, а мы на велеках?
— Наперегонки?
Кивает.
— Так я ж а машине! Я же вас легко обгоню! — смеюсь.
— Нее, мы впереди поедем!

#Наличники_разговоры #ВпоискахНаличников #резьбаПоДереву #русскаяАрхитектура #Лежнево #ИвановскаяОбласть

PS Напоминаю, что , если вы любите резные наличники, и вам тоже бы хотелось найти способ сохранить эту красоту, заходите в по ссылке https://planeta.ru/campaigns/okno2018
— там я собираю деньги на тираж футболок с наличниками, потому что верю в их будущее.
Там же можно поддержать проект и просто так.
Спасибо вам!

Внук резчика Фёдора Силина


…Подходить к двери чужого дома, даже зная, что живёт там внук резчика, не самое моё любимое занятие. Так и представляю себе картину: наварил себе человек борща, книжку любимую достал или железную дорогу там разложил: деревья изо мха собрался делать — не знаю же я, какое у него хобби в конце концов, — и тут, вот-те здрасьте: мы из Москвов, знаете ли семьсот вёрст проехали, хотим узнать про вашего деда. Всё откладывай, беги встречай дорогих гостей. Да «на хрена мне ваши Канары, я бельё замочила!» 

Так думаю я примерно каждый раз, когда звоню или стучу в чужие ворота. И вместе со страстным желанием пообщаться, прикоснуться к чужой жизни, такой далёкой и удивительной, я одновременно втайне надеюсь, что дома никого не застану и можно будет снова сесть в свою родную машинку-норку и долго-долго ни с кем не разговаривать…

По ту сторону, однако явственное было слышно движение, и через некоторое из калитки показался мужчина. Я отрекомендовался, вручил календарь и уже через пять минут  мы разговаривали о резчике Фёдоре Силине с его внуком Александром Яковлевичем.

— А правда ли говорят, — спрашиваю я о самом, как мне в тот момент кажется, важном, — что именно он украшал здание администрации Злынки?

— Участвовал, да. Он участвовал. Там очень много работало людей. А дед же мой был каменщик.

— Каменщик?! — недоумеваю.
— Каменщик, конечно. Злынка — это каменщики были.
— Но тут такая деревянная резьба невероятная…
— Да-да… ну это уже некоторые… десяток наверное человек, которые занимались в основнам таким. А остальные просто резали. Потому что такого огромного количества вырезок вручную одному, как говорится, тяжело. Поэтому раздавали людям и люди резали.

— То есть, — уточняю я, — эти десять резчиков придумывали рисунок и раздавали всем остальным, чтоб те просто детальки вырезали?

Александр Яковлевич кивает:

— Когда каменщики приезжали на зимний сезон – они ж не работали зимой, они летом работали: ездили от Варшавы до, как он говорил, Омска-Томска. Так что… А зимой, как говорится «кто-чем». Кто вообще… на боку лежал… (смеётся) Но большинство конечно занимались. Ну вот тем, что в то же время и вот эти вырезки резали…

— А сколько дед сделал наличников не знаете? Мне кажется его работ полгорода здесь.

— Да не его только. Раньше как говорится, все вот эти плотники, которые, как говорится, делали дома, они и наличники делали. 

— То есть не то, чтоб столяры отдельно?
— Нет, это просто плотник, он делал допустим сруб, делал отделку… И большинство из них и наличники эти делали. Вот эти вот, третий дом, вот посмотрите: там три наличника одни, это дедовы точно. А вот крайний с этой стороны, это уже делался намного позже, это уже совершенно другой. Там вроде такие же, но грубее будто бы, проще. Да что далеко ходить, пойдёмте.

Мы заходим в ограду: возле дома роскошный розовый куст, ростом с меня, аромат во дворе такой, что был бы я пчелой, уже наверное потерял бы сознание от удовольствия. Александр Яковлевич показывает мне три наличника тонкой работы и один, вырезанный, очевидно, по тем же лекалам, но какой-то менее умелый, что ли. Это — говорит он показывая на первые три — дедовы, а это я вырезал еще лет в двенадцать. Ну как смог, — смеётся.

— А расскажите, — прошу — про лекала. Дед делал один какой-то вид наличника?
— Нет, почему? В зависимости от дома: меньше-больше, ну и резьба разная… Допустим если вот расстояние над окном позволяет более-менее — один, а нет — так другой… После войны люди, знаете, тяжело  жили. Наличники дешево стоили в то время, потому что люди все были бедные… как говорится поголовно. Не могли много платить, поэтому не выгодно было делать, потому что работы много, а денег… если запросишь много, значит не будут заказывать, понимаете в чем дело…

Помолчали. В такие минуты очень остро вдруг проступают звуки, которых будто бы и не было раньше: ветер, мотор какой-то низко гудит, пчёлы вокруг куста, женские голоса на границе слышимости… Александр Яковлевич задумчиво и как-то со вздохом произнёс: «Никуда не денешься…». 

— А этот у вас наличник, дед уже после войны делал? — прерываю я поток мыслей, уносящих куда-то в далёкое, и такое непростое прошлое. — Я просто встречал такие же наличники, но ставни там на кованых петлях, дореволюционные вроде… 

— Да… Может быть… Раньше как было: как говорится, самая последняя старуха — бедняк — и тот хотел быть хоть немножко чтоб красиво… Вот вы сейчас администрацию уже видели, музыкальную школу. Еще милиция, и лесхоз… ну, лесничество… — он перечисляет все сохранившиеся в городе деревянные особняки.

— Мне кажется тут заповедник надо открывать! — пытаюсь шутить я.
— Не-е… Скоро уже этому заповеднику… —  Александр Яковлевич ухмыляется, имея видно в виду, что заповеднику этому скоро конец придёт…

— Говорят, книга какая-то есть, вы не знаете? Мне женщина вот сказала: «приезжали люди из Брянска, показывали книгу, где есть мой дом»
— Да, есть местная… краевед местный написал, но он не про это писал… В библиотеку можно зайти в нашу, там… Городков по-моему… Архитектор. Тут еще много домиков таких, Можно по той стороне улицы пройти, за аптекой туда дальше. Там есть дом… Вот вы еще не застали… Там через дом был дедов подта́шек над этим… над калиткой, над лавочкой..

— Что там было?
— Подта́шек. Ну это, как говорится…— он вопросительно смотрит на меня, но я впервые сталкиваюсь с этим словом. — Навес, чтобы, как говорится, дождь, вот это всё… Балдахин такой деревянный. Был ещё над управлением сельского хозяйства такой же примерно. Был ещё один по той стороне… Не знаю, сохранился он или нет…

— А вот кстати — вспоминаю — там, на той стороне ворота такие солидные, не знаете это каких лет?

— Вот там? (показывает) Это дедова работа. Они у меня были такие же. Я потом переделал. Они узкие, под лошадь были, два с чем-то метра. Два десять что-то. 

— Машина не проходит?
— Да ну, куда там! Они старинные были сделаны, под лошадь. В Злынке две-три машины же было. В моем детстве во всяком случае…

— Скажите, а как тут уцелело так много деревянных домов? Тут вообще бои были?
— Какие тут бои… Ну здесь… пали́ли. Палили, да… Ходили палили. И ещё не известно кто пали́л. То ли, может быть, мародеры, чтоб скрыть свои следы, то ли немцы… Почему вот город был запален именно с вот этого дома, с нашего?

— Почему?
— Дак, вот именно, почему?! Не с края, а именно с этого дома, в середине. А ветер был южный и он пошел отсюда, и остановился там, на последнем доме. И все эти домики, всё это выгорело. А остался только крайний дом. А все эти дома выгорели. А кто? Людей-то здесь не было, люди все ушли в лес. Когда немцы объявили, что сбор, что будем отходить, люди естественно все ушли в лес. Как говорится забрали, что смогли унести. У кого корова была — коровы у многих были — корову за рога, да и увели в лес. И неделю, по-мойму, люди жили в лесу. Так что мародёрам было разгуляться где. Кто его знает.
— А деду сколько лет было во время войны?
— Где-то под семьдесят.  Отца моего в 41-м не забрали (тоже чего не забрали, непонятно)… В 43-м они от немцев у баб под юбками прятались. Потом забрали, как говорится, когда наши пришли, не обмундировали и в бой. Освободили же 26-го сентября город, а в октябре их уже кинули под Гомелем в бой, в начале октября. Ну их всех там… Почти всех… Единицы только вернулись, почти все легли. А про отца тогда получили, что без вести пропал. Но потом когда людей — кое-кто вернулся — спрашивали, говорили, что отец был ранен в левую сторону: рука болталась, а он еще бежит вперед, кричит. Ну это… в агонии… Ну потом упал… Ну а коль не обмундировали, так может быть где-то, как говорится, так и похоронили. А если только ранен был — рука почему болталась рука на ниточке? — значит где-то тут, слева был ранен… А обычно в левой стороне документы… Может быть даже, как говорится, и так получилось, что и документов нет… В общем, короче говоря, не известно что, где и как. Не вернулся и всё. Это где-то потом сообщили, что, мол, был ранен, в бою где-то, то ли 12 октября. А куда уже делся раненый, неизвестно. Может не довезли, может ранен так был, что не довезли… В общем война есть война…

Внук резчика рассказывает это так буднично, без поволоки в глазах, без взгляда устремлённого вдаль, совершенно просто, тем же тоном, которым рассказывал мне пять минут назад, как найти лесхоз: «Там направо, до улицы Карла Маркса и найдёшь»… Трудно поверить, что отец только и успел маленького Александра разве что на руках подержать…

— А вы в 42-м родились?
— Официально в 43-м, ну а неофициально в 42-м. Так что вот так… Знаете, как говорится, оно раньше было принято так: мужиков записывать немножко позже. Уже ж ещё в царское время было введена общая мобилизация. А служба-то была тяжелая, даже уже в последнее время: там двенадцать лет, потом семь лет… А служба тяжелая. А поэтому всегда старались, чтоб идти туда на службу более уже возмужавшими. Это сейчас вон, пацанов восемнадцати лет забирают. Ну что с них получается? Год он там служит. Что с ним получается? Дети ж еще! Самые обыкновенные дети. Ну и где-то я уже вот такую мысль прочитал, что забирают потому, что они еще не понимают смысла, у них страха нет перед… Еще не понимают, что такое «можно умереть»… так что у них страха нет. Даже после войны в 19 забирали!

Александр Яковлевич шумно вздыхает, протягивет мне свою широкую сухую руку, крепко жмёт.

— Так, ну ладно… Заболтал я вас…
— Да ну что вы… Спасибо вам, что вы бережете эту память, это сокровище…
— Так как говорится, это моё, никуда не денешься, надо беречь. Когда меня не будет, кто его знает, Есть конечно пара ребят занимается, но… мало… мало…

Друзья, если вы любите резные наличники, если вам по душе деревянное зодчество и вам тоже бы хотелось найти способ сохранить это в будущем, заходите в по ссылке https://planeta.ru/campaigns/okno2018  — там я собираю деньги на тираж футболок с наличниками, потому что верю, что это сможет подстегнуть интерес к ним.
Там же можно поддержать проект и просто так.

Спасибо вам!

#ВПоискахНаличников #Злынка #БрянскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Унук старого мастера

В Злынке — одном из самых красивых, в смысле деревянного зодчества, городков — разговорился я с бабушкой, сидящей на скамеечке под навесом, спиной к своему дому. Заборы перед домом тут не приняты: дома все стоят в одну линию, фасадами на улицу и отделяет их от дороги только полоска земли, метров пять-семь шириной, да несколько яблон, вишен, а то и просто невесть зачем вкопанные в землю до половины покрышки. Бабушка тут видимо часто сидит: над головой (наверное внуки)  соорудили навес, чтоб тень постоянная была; на коленках, привычно развалился кот.

Дом, выясняется, дореволюционный, года постройки она не знает, но — что случается гораздо реже — она называет фамилию мастера:

— Силин. Был такой, он резал их. Он много тут вырезал.
— Силин? А как его звали?
— Силин Федор… Отчество забыла. Это он тут жил. — она неопределенно показывает рукой и я делаю вывод, что «тут» — это не в смысле в этом доме, а вообще в Злынке. Она продолжает — И там (показывает на третий дом слева) живёть сейчас его унук. И он и сейчас живёть. Но он по другому занимается…

Внук, думаю, это прекрасно! Даже не знаю чему больше радуюсь: что внука расспросить можно будет, или тому, как она мягко произносит это «унук»…

— А это после войны он наличники делал, или когда вернулся, может вы знаете?
— Нет, они уже были. Это раньше. Вы знаете, он старый уже был, он на войну не ходил. Он старенький тогда был. Он уж старенький был. Это он всё ра-а-аньше резал. Тогда ещё. Очень много его вырезов по этой вот улице, потом, администрация наша старинная.
— Это его?! — удивляюсь я. Там столько резьбы, что одному там за всю жизнь наверное не справиться.
— По-мойму его. Он очень много занимался. По-мойму, это его, да, он очень много занимался.
— А ученики были ли у него, не знаете часом?
— Тогда не знаю. Вот не знаю. Сейчас больше нету никого. Он уже старенький был, редко когда занимался, больше рассказывал. Такой был… Сосед наш был.

Кот спрыгивает с её колен, идёт ко мне, трётся о ботинки. Я сажусь на корточки, он тотчас запрыгивает на колени, подставляет голову, ластится. По сравнению с нашим домашним мне он кажется таким маленьким. Котёнок прям.

— А у него тут мастерская была? — спрашиваю, наглаживая кота.
— Он дома делал всё. Да, дома делал. Хочите — зайдите, это унук его. — Бабушка улыбается глядя на разомлевшего своего кота, показывает на дом Силиных. — Он такой хороший. Поинтересуйтесь, може он больше знаить, откуда я-то всё?…. Но он немножко моложе меня, лет на восемь.
— Это внук Фёдора Силина? А он-то сам когда умер?
— Ну… я уж и не помню… Он уже давно помёр. Давно-о.

Кот неожиданно бодает меня, давая понять, что, мол, хватит, прикусывает легонько руку, спрыгивает на землю. Пару раз ещё трётся ушами о берцы и возвращается к хозяйке.

— А приезжали уже несколько раз фотографировали нас тут. И мне приносили, показывали: книга вышла, с этими вот вырезами, и мой дом сфотографирован. И я спрашиваю: «Откуда вы?» — «С Брянска.» А вы откуда?
— А я из Подмосковья.

— А, вы из Подмосковья. А то с Брянска. И они фотографировали. И потом тут один, у нас есть врач, он живёть в Выгоничах. И приносил мене книгу. Книжечка сделана, ну небольшая. Книжка. У переплёте. И там вся вот эта вот злынковская резьба есть и мне приносил, говорит: «Хочешь посмотреть на свой дом?». —  Я говорю: «Хочу». — «Посмотри» — говорит.
— Здорово как! Надо б мне её найти! А как называлась-то не помните случайно?
— Книга? Нет, не знаю… Он развернул, просто мне показал. Я обрадовалась: шутка нешто, дом свой в книге увидать! Насмотреться не могла, а название даже не спросила… Смотрела всё дом свой. Он так просто мне разворот показал: «Посмотри»… Ведь всё одно развалится однажды, уж этого-то нет давно, унуку его семьдесять лет отроду, а книга-то она всё подольше будет.

И словно бы напутствуя меня, она ещё раз показала на третий дом слева:
— Ну вы идите, идите, може он дома. Ему приятно будет.

#ВпоискахНаличников #ДеревянноеЗодчество #nalichniki #наличники #Злынка #БрянскаяОбласть #деревянноезодчество #домоваярезьба #window #русскаяархитектура #wooden  #architecture #archimasters #sojanelas  #oldrussianhouse  #oldhouse  #ornate  #wonderfulwindows #russianarchitecture #woodcarving #oldbuilding #thebest_windowsdoors  #russia #архитектура #порусски #фотодляроссии #путешествия

Жена

…— Чё те надо-то?! Стоить тут! Чё те надо, я тебя спрашиваю! — как гром среди ясного неба разорвался над моим ухом женский крик.

Поворачиваюсь — женщина лет пятидесяти, в халате. Явно наспех выходила: на ногах тапочки. А я весь в телефон погружённый, расслабленный: снял только что «сториз» для инстаграма, заливаю. Стоим мы около красивого, довольно аккуратного, ажурного дома: мне написали, что тут вроде резчик живёт, вот я и примчался. Сначала постучал: думал познакомиться, календарь подарить, благо взял их с собой несколько, но никто не открыл, так что ограничиваюсь только видами дома.

Резко собираюсь с мыслями, выдаю:

— А вы, простите, кто?

— Ой, не надо вот этого! — наступает она — пошёл вон отсюдова, я тебе говорю! Пошёл вон! 

— Так, женщина, орать перестаём, — я ничего не понимаю и начинаю злиться. — Стоял тут и буду стоять. — А сам про себя думаю: «чего стоять? Дом сфотографировал, «сториз» выложил, езжай себе». 

— Стоять он будет! Ты посмотри! — возбуждённо кричит она уже на всю улицу. — А дом кто фотографировал! Думал я не видела? Видала я вас! Ходят тут, только успевай гонять вас уродов! Давай, я сказала!

Только теперь до меня начинает доходить смысл этого представления.

— Так — пытаюсь сбить её со своей волны хоть на какой-то разговор — женщина, вы хозяйка этого дома?

Но она не унимается и продолжает ещё громче:

— Ты мне зубы-то того, не заговаривай! Видала я вас! Раз двадцать сфотографировал и так и так, я видала, всё видала! — Слово «сфотографировал» она целиком не произносит, в нём оставляет только одну гласную «и»: «сфтгрфирвл». Я машинально замечаю это, оставляю мысль восхититься этим как-нибудь потом. — Видала я всё! А спрашивать кто будет!? А деньги мне платить кто будет?! Снимают тут! На всех веников не хватит! Один дурак режеть — не унять, другие ходять-снимають! А вот я как сейчас полицию вызову, походи тут мне ещё! — и, озарённая этой светлой мыслью, она так же неожиданно, как начала, прекращает своё наступление, разворачивается и идёт к калитке.

Я стою немного ошарашенный, глубоко вдыхаю утренний воздух, размышляю: «сразу ли ехать или из вредности ещё поснимать?». В конце концов решаю идти к машине, однако замечаю, что приближается к дому дедушка на велосипеде и я останавливаюсь, чтобы снять его, когда он поравняется с домом: немного оживить картинку. Дедушка однако, заметив меня и не заходя в кадр, спешивается и подходит шагом:

— Хороший, да?

— Очень! — говорю. — А вы не знаете случайно, тут говорят резчик живёт, как его зовут?

— Так ведь я! — снимая кепку и улыбаясь говорит этот небольшой человек — Алéкшандром Макаровым меня.

— Вы?! — я не могу поверить своему везению — как же здорово!

Я жму его крепкую сухую руку, а про себя думаю: «сказать — не сказать?». Скажу!

— А я уж тут познакомился с хозяйкой дома, — протяжно так и нейтрально говорю я, внимательно следя за реакцией деда.

Он, коротко так хохотнув и хитро прищурившись, уточняет:

— Пошлала?

— Послала, — киваю, — в полицию пошла звонить.

— Яшно — отвечает дед Александр. Он хоть и крепкий на вид, но понять, что говорит довольно сложно.

Молчим немного. Мне хочется что-то порасспросить его, но в голову идут глупости какие-то про эту женщину. Мешают. В конце концов соображаю:

— А вы учились где-то на резчика?

— Я больше сжёг — как-то невпопад говорит вдруг Александр.

— Зачем? — не понимаю я.

— Ну вырежал детальку, не понравилошь и в печку её. Так на три дома бы хватило.

— А давно, — говорю — вы дом украсили так?

— Дом-то? Да я не жакончил ишшо. Три года как начал. Сарай ишшо надо, жабор тоже, там надо, тут. Много ишшо работы ждесь. Хочетша, чтоб радошть людям была, чтоб посмотрел и жалюбовалшя и наштроение хорошее. Чтоб душа жапела, понимаешь? 

И после небольшой паузы добавляет: 

— Ну ты шнимай-шнимай, а я пойду.

#наличники #nalichniki #деревянноезодчество #ВпоискахНаличников #СмоленскаяОбласть #Преображенское

Про то, как Марфа сожгла весь город и что ей за это было

…В Солигаличе нет гостиниц, говорит мне «Букинг», но «Командировка» обнадеживает гостевым домом, который на поверку оказывается не только деревянным, с наличниками и скрипучими половицами, но и хранящим удивительный воздух севера Костромской области: который через час жизни в нём велит начать улыбаясь здороваться с другими жильцами, через два — перестать запирать все двери своей комнаты, а через три ты даже не думаешь искать человека, оставившего на обеденном столе телефон и кошелёк: вспомнит — сам вернётся, вот же оно всё, тут лежит, в общей гостиной. Я таких гостевых дома знаю пожалуй только три: один в Асташове, второй в Юже, третий вот в Солигаличе.

Разговор с хозяйкой, как водится, начался с обсуждения истории дома, с поиска других резных, но такая видно судьба у меня: начинать за здравие, а заканчивать за грибами. И, с одной стороны, жаль конечно, что разговаривая, сам уходишь от важных вопросов о строителях, о резчиках, что попросту забываешь спросить о многом, а с другой — есть какое-то подлинное удовольствие в разговоре, который, как молодой ручей, сам находит себе путь. И нет кого-то одного, кто им управляет. Ну кроме того, который управляет вообще всем.

…— После светофора прямо, администрация красная, она останется в стороне и поехал. Вот ты, понимаешь, ты потихонечку едь по этой улице и смотри дальше: в конце будет больница. И вот ты направо, вот туда поворачваешь, и там будет — ты спроси — улица, кажется, Строительная… Там был аэродром и вот теперь там улица Новая… Ну может Новая, может какая-то… Как она, я забыла, как называется… И вот там тоже много-много и тоже разные вот эти… — она показывает на наличники, — а потом вот так повернешь по той, самой такой последней улице с того края города (город-то у нас махонький!), доезжаешь вот так, поворачиваешь и выезжаешь на улицу Советскую! И там такие красивые есть, с такими этими… Мои-то уже сфотографировал?
— Ещё нет, — смеюсь, — ещё не успел, сейчас с них начну!
— А там еще можешь по Комсомольской проехать, так что ты знаешь что… Ты вот так покрутись-покрутись и найдёшь чего.
— Слушайте, а у вас-то дом этот старинный?
— Старинный. Он дореволюционный, ему говорят 150-й год. Мы-то в девяностом его купили, старый дом. Он был старый. Купеческий, Завьялов… Нет не Завьялов… Не могу даже узнать, уже я и лезу, и везде! Знаю, что не Набережная улица была, а Воскресенская Набережная, потому что вот река… а это начало Солигалича! Это в начале была деревянная церковь, потом её вот тут сожгли, потому уже вот тут…
— Сожгли? — искренне удивляюсь я.
— Ну как… Женщина одна там… — Хозяйка машет неопределенно рукой, — весь город почти сгорел, понимаешь?
— Что это за история, я не слышал…
— Ну так это давно-давно-давно-давно, когда еще Марфа одна пошла куда-то по своим делам, а свечечку оставила возле таких икончиков, а она взяла — то есть свечка — да и загорела всё, и всё погорело. Ты понимаешь — всё? Весь город!
— А это какие годы?
— Ой, триста лет тому назад! Понимаешь, деревянный город был… А то и больше трёхсот… Но всё равно идет летопись-то! И вот, её садили. И судья сказал: «Впредь тебе, Марфа: уходя, свечку надо тушить, иначе будет плохо.»
— И это всё наказание за сгоревший город?
— Да, это всё! Вот такие дела…

#nalichniki #наличники #деревянноезодчество #КостромскаяОбласть #Солигалич

PS Друзья, я напоминаю, что на то, чтоб забронировать себе футболку с наличником, осталось 14 дней: https://planeta.ru/campaigns/okno2018 
Присоединяйтесь!
И кстати, не ограничивайтесь моими тремя дизайнами: каждый из вас может набросать и сверстать свой внешний вид футболки, кинуть мне картинку (в хорошем качестве), я добавлю её в акции на Планете и вы сможете выбрать именно её!

Грузинское вино

Заглядываю через невысокий заборчик: наличники интересные, а рядом мужик дрова рубит. Я радуюсь когда есть кого спросить, причем именно когда человек один: несколько человек словно вирус передают друг другу по воздуху мысль «чужак=опасность» и умножается эта мысль с каждым взглядом друг на друга. А с одним договориться всегда проще. Хотя бывает, что и один человек отказывает снимать, но тут уж и поговорить интересно, узнать что, да почему. А там и уговорить может получится.

— Дом старый. Я и не помню какого года. Дореволюционный. Я вот тут буду летом всё обделывать. Да вы пройдите сюда-то.

Говорит он напирая на «о», что вообще-то для Ярославской области не совсем характерно. Сухой, крепкий мужик, лет ему, наверное шестьдесят. Дрова колет так напористо, резко, а говорит очень тихо, с уверенностью в голосе, с силой. Каждое слово как будто бы весит что-то. И падают они.
Я захожу. Калитка открывается с трудом и почему-то только на треть, протискиваюсь.

— Да на себя, — поправляет меня хозяин. Понимаю, что открыл калитку не в ту сторону. Извиняюсь, подхожу к дому. Он машет рукой — бывает, мол. Из-за забора не было видно фундамента, который, оказывается выкрошился уже.

— Карнизы вот тут угловые сделаю, показывает он. Я это всё отдеру — показывает на обшивку — тут залью. И брус… вырезку сделаю на нем, на брусе, «ёлку». «Ёлку сделаю» и вставлю вот так, на угол.

Он дополняет свои слова жестами и я понимаю что он хочет взяв брус, выбрать по всей его длине четверть объёма, и поставить брус вертикально на угол дома, чтобы доски обшивки вошли в получившийся паз. Интересно должно выйти: я, пожалуй, не видел ни разу, чтоб по углам дома брус стоял бы вертикально. Получится как на старых домах шелом на крыше дома клали — только на углу.

— А зачем так сложно? — спрашиваю.
— А чтоб углы не продувало. Сейчас же ты чё… старое всё… Уж дому то скока! Хочу его оббить, обколотить.
— Сайдингом или тоже так, деревом?
— Сайдингом — не-е… и вам не советую никогда. Дом, я вам скажу — я всю жизнь строю — дом должен дышать! Этот пластик, пластик ставят… — он хоть спокойно говорит, тихо, но нажимает, чувствуется сильное его недовольство в этом «пластик ставят». — Вот, покрасил и всё. Дерево! Очисть и закрась, всё. Дом должен дышать. Он должен дышать. Дерево же.
— Я всю жизнь строю. А сейчас придут к всякой хрени. Сайдингом-пластиком! Дерево должно быть. Я б уж давно так перестроил. Я нутро-то уж переделал, и хозяйке говорю: «Вы не закупоривайте дом. Не закупоривайте. Ты вот утром встал, воздух должен быть свежим! А не то, что там.
— Но ведь сейчас — я выступаю адвокатом дьявола — как люди хотят? Покрасил и забыл. И чтоб на сто лет. Тоже можно понять.
— Но! Сейчас краска не держится. Это раньше была краска. Сейчас эта нитра, она отлетает. Самая хорошая краска это масляная. Масляная. Она впитывает в дерево и держится на дереве. Сейчас не делают такой краски, сейчас всё нитра. А она постоит-постоит и начинает лопаться. Она не впитывает в дерево.

— Слушайте, а вы в этом доме, ну ваша семья, живет с тех пор ещё?
Он отрицательно качает головой: 
— Здесь жил грузин тридцать лет назад. Мы с ним тут пили. С грузином с этим. Но! Я у него — до сих пор вспоминаю — рецепт не взял. Он меня позвал… Он приехал шабашить сюда. Гиви. Такой здоро-о-вый: «Пайдём ка мнэ я выно сдэлал». Я: «Какое вино?» Он: «Вино!» Привёл меня, у него на втором этаже бочка стояла, и виноград. Раньше продавали. Простой покупной. Я — кружку, вторую:
— Ну чё, кампот какой-то сладкий!
— Пэй!
Я четыре кружки как долбанул — а был молодой, крепкий — сижу пьяны-ы-ый… Вот до сих пор, я вспоминаю, его, я рецепт не взял! Как он на простом винограде это вино? У него бочка прям стояла и он винограда прям кистями накидал, как-то заделал всё это… Ну он… в Грузии, у них это вино видать в генах, это они умеют. Как же это я у него рецепт не взял?

— А он долго жил тут, да?
— Грузин-то? Лет десять он шабашил… по сварке, по водопроводу. Но пьяница такой… Я говорю, я нерусских видал, они обычно непьющие, но этот был… А здоровый такой! Квадратный как шифанер. Голова огромная, как шар…
Мы ещё немного поговорили о том, о сём. Потом ещё снова про дом, опять грузина. И всё он сокрушался, что не взял тогда его рецепт вина, хотя уж лет-то прошло немало с тех пор. Наверное и правда хорошее вино было.

#ВпоискахНаличников #РезьбаПоДереву #наличники #nalichniki #русскаяархитектура #Климатино #ЯрославскаяОбласть

Друг по наличникам

…— Привет! — радостно машет мне мальчишка лет, наверное пяти или младше.
— Привет! — улыбаясь машу я ему в ответ и оглядываюсь по сторонам: в переулке кроме него, сидящего на трёхколёсном беговеле, нет вообще никого.
— Ты куда идешь? — продолжает он диалог.
Как тут, думаю, объяснить-то…
— Туда! — говорю, понимая, что взрослого такой бы ответ вряд ли устроил, но тут, наверное, в самый раз.
— Пока-пока! — машет он мне вслед с видом человека, выполнившего важную миссию.

Я машу ему, снимаю несколько домов в переулке оказавшемся тупиком, и минут через пять возвращаюсь той же дорогой. Тот же малыш, только уже не на беговеле, а в куче песка, сваленной здесь когда-то самосвалом, снова радостно машет мне, как только показываюсь из-за поворота. Он уже не один: в компании двух девиц помладше, вооруженных цветными совочками, одна из которых, не обращая на меня никакого внимания, похоже, собирается попробовать свой совочек на вкус. Подхожу ближе, он кричит:

— Ты откуда идешь?
— Оттуда! — использую я уже проверенную схему.
— Ну пока-пока! — он тоже похоже решил не придумывать ничего нового.
Потом поворачивается к девочке, хватает её руку, подносящую совок ко рту и хорошо так выговаривая «р», произносит:
— Это мой друг. Мама сказала песок не есть.

#ВПоискахНаличников #РезьбаПоДереву #Рыбинск #ЯрославскаяОбласть #ДомЦеликом #наличники #nalichniki #woodenArchitecture

Михаил Алексеевич из Ельни

Мастер резьбы по дереву из Ельни Смоленской области

— …Ты что ж делаешь!
— Ой, здравствуйте! — вздрагиваю: увлеченный съемкой деталей резьбы одного из самых резных домов в Ельне я совершенно упустил момент, когда ко мне вышел его хозяин!
— Я прям хочу вашу руку пожать! Меня Иван зовут.
— Михаил Алексеевич. — Он жмёт руку, но смотрит подозрительно.
— А откуда вы?
— Я из Подмосковья. Я изучаю деревянное зодчество, мне на той стороне железки сказали, что у вас тут…
— Хотите купить что ли?
— Нет, просто изучаю… — улыбаюсь.
— А, — тянет он. — Сделать хочешь?
— Нее, — улыбаюсь ещё шире.
— Я просто фотограф. Это же вы делали? — уточняю.
— Я — смеётся он. — А кто ж ещё?

Михаил Алексеевичу лет, на вид, семьдесят, бодрый. Стоит за заборчиком, но будто бы спешит куда-то, поэтому я начинаю с самого главного — похожести его дома, на творения томских зодчих: резьба будто бы скопирована с Большой Татарской 46. Но мастер объясняет это иначе:

— Узоры деревянного зодчества — начинает он тоном человека начинающего публичную лекцию — повторяются не только в Томске, но и в каждой области, и в Ивановской и в Калужской. По другому никак не получается. Есть геометрическая резьба, а есть растительный мир, а он везде одинаковый.
— А вы откуда брали?
— Откуда… С газет были у меня снимки… А потом… каждый рисунок, он ложится только на… — Мастер показывает на дом низенький дом напротив — вот там тоже окно, а этот рисунок туда не положишь. У меня окно шире, вот именно такой ляжет только. Тут уже фантазия художника самого, как говорится.
— Слушайте, а как вам это в голову пришло?
— Ну так решил и всё!
— А это давно?
— Тут дело в том, что когда человек занимается деревом с детства, то у него много теорий всяких в голове, в башке сидит. А я с детства. В 12 лет я уже делал посуду деревянную, которая служила людям веками. Это сейчас она не надо никому.
— А сейчас вам сколько лет? — решаюсь уточнить я.
— Без двух лет восемьдесят.
— Так это вы… — я прикидываю в уме — 66 лет уже режете?!
Он смеётся:
— Как-то… только сейчас не надо это никому ни посуда ни… ничего.
— Ну как — удивляюсь — такая красота всё равно нужна. К вам же сюда наверное экскурсии ездят?
— Да приезжают, смотрят. — он качает головой. — Но не знаю приносит ли она кому пользу, или нет. Не каждый понимает искусство художника. Другие идут, скажут: «Вот, выпендривается, вы.бывается», по-русски…

Я вынужден согласиться, помня, конечно, что хоть и бывают исключения, но местные жители, в основном именно так и реагируют. Ну или просто не замечают резьбы… Однако сейчас мне интереснее история дома, и я спрашиваю об этом Михаила Алексеевича.

— Обычный деревянный, обшит деревом, тёсом. Там деревянный рисунок был вообще заe…сь бл..! Х.. кто нарисует такую обшивку. Но я его закрыл пластиком. Потому что надоело мне красить дерево. А если б ты снял эту обшивку, то он совсем по другому вообще смотрится. И… советская краска, она еще держалась. Теперешняя краска… Ну… — он разводит руками, словно извиняясь — как и всё теперешнее… Теперешние краски это туфта. Так она вроде пока новая — красивая. Через год она сворачивается как сухой лист и отваливается. Всё химическое. Натуральное масло сливочное вы ели когда-нибудь? (я неопределенно кручу головой) Натуральное масло сейчас только если у бабки какой в деревне, то угостит. То же самое с красками. Взять раньше колбаску скушать, которая была выращена на… на продуктах… на растительных… то же самое и в красках: или сделана краска натуральная, с природы взятая, или сделана искусственная. Ту скрипку Страдивари, которую он делал в XVII-м веке, её лак взять и теперешний лак: тот триста лет стоит, а этот вонючий и больше ничего. То же самое получается и с краской. Всё меняется. Вот вы с аппаратурами хорошими, а раньше придет художник с углём и… ватманом. И всё срисует даже лучше чем это — он показывает на мои камеры, болтающиеся на поясе. Раньше клей если сварили из костей рыбных, а теперь клей купишь — только ПВА, другого нет — туда-сюда он развалился. Попробуй склей две доски. Он не держит. Ну ещё липу, сосну держит, а дубовую не держит. Чем его клеить?

— А вы и сейчас продолжаете столярничать? — делаю вывод я.
Он смеётся и пытается отрицать:
— Ну восемьдесят лет почти уже… Резал вот тут… Вот тут дуб спилил (показывает на пень прямо перед домом) — в 59-м году его сажал, — вон там липу спилил. Вон еще один стоит, надо его спилить: упадет и дом мне развалит, если это дерево упадёт… В 59-м году уличком заставлял его сажать. Вот насажали на свою голову, а теперь не знают, что делать.
— А кто заставлял сажать?
— Уличком. Ну уличный комитет.
— Даа? Я не знал о таком даже!
— А откуда вы, из другой страны что ль?
— Да нет, из Подмосковья!
— Ну у вас наверное такого не было… А у нас была установка. Тут же как… Города тут не было. После войны в 46-м году железная дорога шла по полю, это всё поле было…

Я оглядываюсь. Ровные улицы, высокие, взрослые деревья, сады. Железная дорога квартала за три отсюда, несколько минут назад было слышно неизбывное «По второму поезд. По второму поезд»… Обычный южно-русский город. Совершенно удивительно как существенно может измениться пейзаж за семьдесят лет.

— Тут блиндажи были, охраняли вокзал и железную дорогу. Немцы бомбили дорогу, и на этом огороде — он показывает за спину — две бомбы дед засыпал. Сам. В 46-м году разрешили строиться на этом поле. Дед разрыл эти блиндажи, вот тут построил хатку, маленькую. Засыпал эти бомбёжки, дали огород в 15 соток. Ну и это поле отошло теперь к городу. Вон оно куда продвинулось. А ведь было это оборона, блиндажи-рубежи, выкопали всё, перерыто… Ну и вот это, чтоб озеленить сажали деревья. Уличком ходил, говорил: «Граждане, посадите». А теперь вот мне придётся их выпилить все нахер. Надо сажать было какие-то фруктовые. Одна вот липа повалилась, вон видите на проводах скрутки? Одна вот повалилась, оборвала линию. Ураган с запада пошел, деревья качаются… Тут береза стояла — ещё дед мой сажал в 46-м — у берёзы корни идут горизонтально, у дуба идут вниз, у липы тоже вниз, они стоят хорошо. А берёза — все корни вырвала, и на забор. А чтобы спилить одно дерево — тут один этим занимается — надо семь-восемь тысяч заплатить…

Мы стоим некоторое время молча. В Ельне вечереет, где-то далеко и ровно гудит циркулярная пила. Лает собака. Хотя она лает весь наш разговор, и, наверное, вообще целый день: голос хриплый уже. Кажется, что скоро будет дождь. Мне ехать до Смоленска, я думаю что хорошо бы успеть до его начала… Михаил Алексеевич замечая мой взгляд в небо, тоже смотрит и говорит, что наверное скоро польёт, а затем продолжает:

—…Так вот липу я когда завалил, сделал из неё шестнадцать шаек для бани. Цельных. И тридцать ковшей. Из липы. Все разошлись. А какие из этого дуба я табуреточки сделал, это вообще сказка! А журнальный столик — вот где он сейчас?… В музее где-то стоит наверное…
— Что за столик такой? — удивляюсь.
—  Где-то в музее или в Москве или в Ленинграде. Сделан он из цельного дерева: такое дерево — он показывает обхват — 60 сантиметров примерно, витая подставка и на ней столешница. Он вырезан из цельного бревна. Девять месяцев я резал… — и без перехода добавляет — Ладно, ехать вам пора, дождь будет…
— Ладно, — соглашаюсь я. — Дай вам Бог здоровья!
— Даст! Скоро повстречаемся с Кудасовым! — смеётся.
— Почему с Кудасовым?
— Ну как? Помните как в фильме: Кудасова давно беляки пристрелили и знают, что нету его. Ну и говорят: «Мы сейчас тебя отправим к Кудасову»… Так что все мы встретимся у Кудасова! Ладно! Давайте, приезжайте в гости!

#Наличники #ВпоискахНаличников #деревянноезодчество #русскаяархитекура #Ельня #СмоленскаяОбласть