Кофе в Плёсе

…— А ви первый раз здэсь, да? — уточняет старший из двух мужчин.
— Да, раньше не доводилось как-то.
— Вот, поднимайся на соборку, — младший показывает на гору, —  вот на соборку, как поднимешься, во-он, где церковь, вот оттуда весь Плёс сфоткаешь, вообще обалденно… Ты рисуешь что ли? — добавляет он, показывая на штатив, болтающийся до нашего знакомства на лямке рюкзака, и постоянно бьющий меня по ноге, но теперь обездвиженный и мирно прислонённый к забору.
— Не, — улыбаюсь, прихлёбывая кофе, — только фотографирую. Да я и больше не по пейзажам, а по деревянным домам.

С двумя кавказскими мужчинами — одному лет шестьдесят, а другому в половину наверное меньше — мы пьём кофе в центре Плёса. Я снял их наличники, они заинтересовались, разговорились и пригласили на кофе. Алик —  тот, что постарше — строит рядом с домом беседку. Лавки и стол уже есть, а с остальным — «пастэпенна»! Оказалось, что тот, что младше, Артур, видел меня сегодня утром, когда я ещё снимал на набережной. Он там неподалёку живёт. А Алик, рассказывает, что тут за храмом, совсем рядом, стоит дом, строил который резчик Николай Чистов. Про дом этот яркий я уже знаю, а вот имени резчика найти раньше не удавалось.

— А ваши наличники тоже у него заказывали?
— Нет, — смеётся Алик, — наверно он тогда бил савсэм маленький когда их резали. Навэрное он даже не родылся, когда их делали!
Алик говорит с настоящим колоритным армянским акцентом, и хоть я дальше буду «правильно» его речь оформлять, но вы держите акцент в голове. Так вкуснее.
У Саши же акцент уже едва-едва слышен. Да в нём и армянина-то не узнать почти, только улыбается он больше, да жесты чуть поактивнее. А так встретишь и не вовсе не догадаешься: всё размывается со временем…

— Этот дом… Ему наверное сто тридцать — сто сорок лет. — говорит Алик. — А наличники эти как только снимаешь… это уже нельзя снимать, новые надо делать. Дело в том, что это ручная работа, ни одного станка здесь не было.
— Наш дом 1840-го года.  — добавляет Артур. — Вот который ты фотографировал, на набережной, где кошка. Там написано «Дом Смирновых». Стены — толщина там метр! А какого года у тебя дом, Алик? — спрашивает Артур.
— Какого… Не знаю! Дореволюционный! Бабушка тогда сказала, где-то сто тридцать лет здесь, если не больше. Потому что здесь жил поп в революцию. А земля раньше у кого было много-то? У попов, или у этих, которые, купцы… Поэтому у нас почти пятнадцать соток земли…
— А у вас теперь два хозяина дома, да? — спрашиваю я, имея в виду объявление «Продажа», красующееся на правой, чуть хуже сохранившейся половине дома.
— А, — взмахивает рукой Алик, — к сожалению бабушку нашу обманули. Дети должны были вступить в наследство.
— Как так?!
— Обманули.. Ну как, сейчас делают, бабушку-то обмануть чего им… Ну так… Взяли документы, даже паспорт, оформили… Нас-то здесь не было, мы тогда в Армению на годовщину ездили. Эти оформили всё на себя. Потом когда бабушка умерла, появляется, что я хозяин. Ну мы три года судились, а без толку…
— Вот это да… — удивляюсь я ещё больше.

Алик не продолжает, да и что тут добавить.
На крылечко выходит мальчишка лет восьми, спрашивает, не опоздает ли он на секцию. Артур начинает собираться, мы с Аликом остаёмся пить кофе… Время к обеду, я почти обошёл весь Плёс, а значит программа минимум выполнена и можно немного расслабиться… Апрельское солнце пригревает почти до двадцати градусов, знай только щёки подставляй.

— А вы на годовщину..? — вспоминаю я недосказанное Аликом.
— Землятресения, — отвечает он. У меня там две родные сестры осталось. Одна в одном доме, а во втором ещё и тётя… Вы наверное не помните, вам сколько лет?

А я помню. Мне было восемь, но те дни помнятся лучше, чем многие другие. Я почему-то до сих пор помню, как собирался в школу — мы учились во вторую смену. Помню, как мама кричала нам со второго этажа, чтоб мы выбегали быстрее, и как я столкнул сестру с кресла, на которое через секунду упал шкаф с книгами. И как не раздумывая прыгнул в маленькие, но настоящие пахучие кирзовые сапоги, которые за месяц до того подарил папа… И как ругали меня потом, за то, что обуви нормальной нет… И как мы с другом сидели на футбольном поле, наклоняя головы, а поле ходило волнами, так что щиколотки людей то были видны, то снова пропадали… И как мы весело потом целую неделю жили всем двором в палатках и как было приятно и гордо, когда какой-то солдат в нашем палаточном лагере мне в первый раз разрешил поколоть дрова… И ещё как мы сонно ехали через город, а нам не разрешали смотреть в окно, но я всё равно видел обрушенное крыло нашей школы… И как летели потом ночью через Ереван, а на лётном поле стояли, мигая, огромные цветные самолёты, тогда ещё совершенно незнакомых мне, но врезавшихся в память Люфтганзы и KLM…

— А мы в Ленинакане жили, — просто говорю. — Я во второй класс ходил.
— Мы тоже в Ленинакане, — сразу всё понимает Алик.

Артур, отправив сына собираться, возвращается к нам и вспоминает подробности:
— А мы шестого декабря вылетели на самолёте из Баку, там же резня была, вот это всё…
Этих деталей я к сожалению тогда не знал, поэтому вспоминаю с трудом:
— Это… же как раз Карабах уже начинался?
— Нет, — поправляет меня Алик, — тогда был Сумгаит… Тогда, когда был Горбачёв…
— Так вот, — Артур продолжает, — нас привезли в этот Талин… — и добавляет, видя моё недоумение, — Талин такой есть, армянский. И нас везли в Артек, в деревню. Район Артек. Мы ехали уже когда всё разрушено было…

«Алик — думаю я, — старше нас обоих… Ему наверное тяжелее, он гораздо больше помнит»
Словно отвечая моим мыслям, Алик наливает себе ещё кофе:
— У меня там двоюродная сестра работала в десятой школе, это от вокзала вниз… наверное помнишь? Не, навряд ли… Она учительница была по-французски, французская школа была, а дочка её… десять лет или сколько-то ей было… Там остались… Очень многих потеряли тогда…
— Ну это ещё стихия, это можно понять, но сколько народу просто убили бандиты? — добавляет горячась Артур.

Алик же, напротив, совсем спокоен. Кладёт задумчиво две ложки сахара, неторопясь размешивает, пробует, ставит чашку:
— А Горбачёв, когда ему сообщили, тогда сказал, что мы на два часа опоздали, чтобы спасать армянские семьи. А эти бандиты просто знали кто-где живёт… И никто не ушел живой, там всех резали, детей, стариков, всех вообще… Там ужас тогда творился…

Мы сидим в центре Плёса и пьём кофе. Из радиоприёмника — я только теперь и замечаю его — играет Erasure «I love to hate you», и где-то совсем рядом течёт великая река, возле которой, сто с чем-то лет назад, на этом самом месте пил кофе безвестный священник, живший в двух сотнях метрах от Левитана, поближе к храму и к дому Николая Чистова, от которого его отделяют никак не меньше полувека…

#НиДняБезСтрочки #ВПоискахНаличников #ИвановскаяОбласть #Плёс #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Если только в интернете

…— Ну сфотографируй, сфотографируй, ладно. Ладно… Главное, чтоб это не шло потом никуда…

— Да нет конечно! Только в музее наличников будет, в интернете.

— А ну если только в интернете, то якши, будь по твоему.

#НиДняБезСтрочки ВПоискахНаличников #КостромскаяОбласть #Кологрив

Вот я одна такая осталась

…Мороз, на улицах ни души.
Из просвета, слева от довольно красивого деревянного здания, к которому я нацелился, вдруг слышатся голоса, и по тропке между сугробами, широко шагая и изрядно покачиваясь, в мою сторону выдвигаются две дамы в валенках, дублёнках и больших меховых шапках. В руках первой синий пакет, увидев фотоаппарат, она загораживает им отёкшее лицо, со словами: «шоб тока рожу мою не сымай пжаста». Я без раздумий прыгаю в сугроб, давая им дорогу и в этот момент на крылечке дома показывается совсем старенькая бабушка с двумя тросточками в обеих руках. Дамы поравнявшись со мной обдают перегаром, первая, обернувшись к бабушке кричит, грозя ей кулаком, отчего пакет значительно так позвякивает:
— Это ты для меня что ль вызвала?
Бабушка смеётся в ответ:
— Да! Это чтобы тебя сфотографировать и на доску почёта!

Дама, шедшая второй не замечает остановки подруги, врезается в неё, они падают, некрасиво, вяло переругиваясь, собираются, наконец неуверенно встают, и не отряхивая снег с побелевших теперь дублёнок, ковыляют прочь. Я подхожу к бабушке, по дороге делая несколько кадров.

— Что дом такой красивый у нас, да? — улыбается она мне.
— Да! Мне очень нравится!
— Этому дому надо обиход…
— Нужен что? — Не могу разобрать я из-за капюшона, по которому третий день шуршит сухой снег.
— Да обиходить бы его надо! — повторяет она для глухих.
— Не следят за ним? — понимающе переспрашиваю я.
— Дак а кто теперь?  — разводит она руками в коричневых с узорами вязаных варежках. —  Он теперь списан.
— Как списан? — не пойму.
— Дак теперь мы за него не плотим. Списан уже и всё.
— И что, снесут? — Не могу поверить я своим ушам.

Бабушка тяжело вздыхает и начинает издалека:
— У нас в этом… в восьмидесятом году был этот… капитальный ремонт ему. А у нас тут в этом доме жил такой Борис Андреич. Он такой, спортсмен был, писатель хороший… Вот он жил… Он старожил в этом доме был. Вот так вот… Ему там и сделали доску… доску! — она показывает палочкой на мемориальную доску на стене.
— А почему доску? — уточняю я. — Он чем занимался таким?

Доску эту я конечно заприметил и раньше. Деревянная, почерневшая от влаги, она хорошо заметна на песочной стене дома. На доске — портрет человека, даже скорее всего мужчины. Однако более ничего по ней узнать к сожалению не получится.

— Дак он бегал, он бегал.. спортсмен был. И художник хороший был. И писатель. Расцветаев Борис Андреич. А потом он умер. Ну чего же – разъясняюще смотрит она, —  было годов много, вот и умер… — она замолкает и я, погружаясь в неспешный ритм её речи, с трудом уже вспоминаю о чём мы говорили всего минуту назад.

— Так а почему дом-то списан? — наконец возвращается ко мне логическое мышление.
— Дак теперь никто не ремонтирует. Вот теперь комунальники не ходят, не ремонтируют. Вот сами чего тут поделаем, так вот… и вот… Крыльцо уже туда едет, а никто не ремонтирует. Уж дверь-то подпиливаем-подпиливаем, садится… — она показывает на верхнюю часть двери крыльца, которую приходится укорачивать, чтобы она продолжала помещаться в постоянно уменьшающийся по высоте дверной проём.

— А тут у вас несколько квартир в доме? — «Дом большой, — думаю про себя, — квартир шесть тут уж наверное есть».
Бабушка чуть колеблется и после секундного раздумья отвечает:
— Здесь у нас даже… одиннадцать квартир.
— Такие небольшие квартиры? — не могу поверить.
— Дак вот я живу в угловой комнате, — берётся перечислить она, — вот тут рядом комната, потом, с той стороны комната, тоже в этом подъезде. Это у нас значит пять здесь было, пять квартир: наверху две и внизу три. Теперь никого нету. А с той стороны — вот такие выходят алкаши… — она показывает палочкой вперёд, имея в виду недавних моих знакомиц. — Там две только у нас живут, нормально-то, они живут, работают и молодые ещё. Работают! — с нажимом произносит она повторно. —  А больше никого… Кто уехал, кто не живёт здесь… Квартир много, дак никого нету.. Этот вот парень со мной жил, он в Калязине. А там вон еще у меня в колидоре еще там квартира, там пришла тоже молодая жить, а потом она замуж вышла. Пила-пила тут тоже-то, родила, живёт в Горе́ (это неподалёку). Теперь у меня тут никого уж нет, я одна. Дак холодина ведь, не топят никто-нигде.
— И не топят? — удивляюсь.
— Дак а кто? Уж не живут, дак… — бабушка смеётся над моей несообразительностью. — и не топят. Вот там в коридорчике одна топлю.
— А вы на дровах? — зачем-то уточняю я, хотя всё ж понятно…
— На дровах, на дровах. — кивает она важно.
— Тут не было отопления, да?
— Не-ет, — тянет она как-то с сочувствием к моему неведению, — тут ничо не было. Это дома старые уж надо думать. Теперь вон, которым лень, дак в кинотеатре разбирают пол, дак жгут. Пьяницы-то.
— Зачем разбирают?
— Пол. И на дрова.
— Кинотеатр не работает, да?
— Ой, давно уж не работает. Больше десяти лет. Такой хороший был… Только отремонтировали его, и много народу ходило, дети все, а потом у нас был такой врач…. Вот он здесь был как это… начальник-то этого… В общем он был председателем района. Вот он всё отхватил в свои руки и всё тут нарушил. Всё нарушил. Сам нахватался и уехал. А врач хороший был. Вот теперь всё распотрошёно, всё взломано, ремонтировать никто не ремонтирует…
— Слушайте, а водопровод-то тут есть в доме?
— Да ничего нету у нас! — уже будто бы теряя терпение отвечает эта милая бабушка. — Вон колодец, всё. Ничего нету, у нас ничего нету. Вот с колодца воду таскаем. А ещё платили сколько? Платили… Я говорю: «Зачем платить будем? С лесу дрова, вода — с колодца! А за квартиру платили!», а сейчас присылают какие-то бумаги всё… На капитальный ремонт! По четыре тысячи присылают бумагу… Кто его ремонтировать-то будет!? Когда это будет-то? Ну никто и не плотит никто, в печку эти бумажки. А куда больше-то? Присылать-то присылают, а делать-то ничего не делают. Вот — она показывает палочкой через поручень крыльца на пространство около дома — всё тут было уже, в девятом году я сама переделывала, этот… палисадник. Он уже рухнул. Вот так вот всё разбирала, да, Помог мне внук, да вот, делали с внуком. Потом приколачивала весь вот наш штакетничек. Это я весь штакетничек приколачивала одна. Так и ремонтируем — улыбается она.

— А дом красят? Я смотрю, наличники красили?
— Дак это давно и было. В восьмидесятом году, я ж говорю, ремонт капитальный был. Теперь бы наличники-то покрасить, вон они какие красивые. Старые наличинки, старинные. Теперь всё. Теперь пока не рухнет. — снова разводит она руками.
— А кто тут жил, не знаете, до революции? — на самом деле дом больше похож на доходный, чем на купеческий, но спросить никогда не помешает.
— Ой, я даже не знаю.
— Купеческий какой-нибудь дом был, нет?
— Да конечно, конечно. Этот был дом поставлен… вот видишь, лестницы какие все вырезанные…

Я заглядываю в прихожую и обнаруживаю помещение, с одной дверью на первом этаже, видно в общий коридор, и лестницей на второй. Воздух внутри ледяной и изо рта сразу начинают вылетать небольшие облачка. Стены и перила выкрашены ярко голубой краской, на перилах — точёные балясинки, а на подоконнике второго этажа над лестицей — кошка…

Бабушка следит за моим взглядом и как-то задумчиво, словно сама с собой комментирует:
— Это раньше всё было… И кошечка сидит на окошечке… Вот так, миленькой, да и живем… А сколько доживем? Уж мне уж надо умирать-бы, уж люди-то умирают молодые, а мне не знаю чего, не берет Боженька туда…
— Да и не надо значит ещё — осторожно подбадриваю я.
— Да уж я нажилась… Я всякого нажилась, всякого нажилась. С тридцатого года всё уж видала… А вы откуда… вы чего, куда? — внезапно вспоминает она, что рассказав свою историю, она ничего про меня еще не спросила.
— Хожу, — отчитываюсь — фотографирую красоту деревянную, смотрю, что еще осталось.
— Только вот и «что осталось»… — повторяет она эхом. — Ну это всё старинное… Старое.. то еще при царе-коцаре всё делано.
— Как вы сказали? — снова треклятый капюшон, не даёт мне расслышать самое интересное! — При царе…?
— При царе-косаре! — К счастью громче повторяет она. И вдруг так хорошо и по доброму улыбается, что молодеет лет на тридцать. — А так все говорят: «Это при царе-косаре ещё было всё!»…
И через несколько секунд ещё добавляет:
— А это при советской власти всё ведь было-то…

Я отхожу от крыльца, сделать ещё пару фотографий наличников, снять доску, и тотчас же вспоминаю, что ещё хотел спросить:
— А подскажите, — начинаю, — наличников на первом этаже у вас никогда не было? Или уже потом поснимали? Просто на втором этаже есть, а на первом нет…
— Там наверху жили крутые. Вот такие наличники наделали. А мы простой народ… — удивляет она меня. — у нас ничего не было.

Тут я вспоминаю, что часть Весьегонска была перенесена при постройке Рыбинского водохранилища, и, решаю заодно спросить и о нём:
— А этот дом не переносился, когда водохранилище строили?
— По-моему не переносился… по-моему тут и был… Точно я чего-то не врубалась, не знаю.. Старого-то города сколько перевезли сюда? Старый город когда затопило, вот те дома и перевезли оттуда сюда.
— Вот сюда, в эту часть?
— Да вот где-то… Теперь я не знаю, тоже я не помню, не при мне было это всё дело… Это ж до войны еще переносили.. Теперь там церковь стоит.. Церковь стоит там, на берегу на самом, вы не были там? Там кладбище то было… ой какое большое в этом в старом. А теперь там залило, его всё перенесли в другое место. Так что я не знаю… Это надо спрашивать кого-то, кто-то… кто до революции тут жил наверное… Старогородских надо…

Бабушка замолкает. Снег шуршит не переставая и мне кажется, что если остаться здесь стоять, то так вот постепенно, снежинка к снежинке засыпет сначала меня, потом крылечко, а затем весь дом скроется, как то кладбище, в шуршащей глубине…

— Вам бы — возвращает меня к реальности её тихий голос, — надо летом.. красиво… А-то у нас зимой некрасиво, всё запустили…

Я соглашаюсь. Конечно, летом здесь наверняка всё утопает в зелени. И наверняка море грибов. И дачники. И день любви и верности с фестивалем клюквы. И понятие «время» обретёт какой-то смысл… Но здесь и сейчас в это поверить почти невозможно…

— Можно, — говорю, — я вас сфотографирую напоследок?
Бабушка кивает, улыбается:
— Я вот говорю, вот такую бабку им всем сфотографировать, — говоря «им всем», бабушка поднимает одну из тросточек и указывает ей куда-то вдаль и вверх, —  показать им, значит, что во всём доме вот такая одна осталась… чтоб вот знали в каком положении теперь мы все живём…

#ВПоискахНаличников #ТверскаяОбласть #Весьегонск #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Разве это вообще может нравиться?

…Полная такая бабушка, лет семидесяти, в белом платочке, серой вязаной, поверх белой футболки, кофте, в цветной юбке и галошах (май-месяц), проходит мимо этого дома с тележкой, на которой подпрыгивают два серебристых столовских бидона. Бидоны, судя по гулкому стуку, пустые, идёт, значит, налегке. Почти поравнявшись со мной, но не заходя в кадр, ради которого я её и ждал, не выпуская из рук тележку, останавливается и зычно, с противоположной стороны улицы, обращаясь явно ко мне, так как на улице больше никого и нет, кричит:
…— Вам чего, молодые люди?
— Наличники, — так же громко говорю, — красивые тут у вас!

— Чего? — говорит она таким тоном и делает большие глаза, будто я сказал, что невидимого марсианина фотографирую прямо сейчас. — Они ж все одинаковые тут! Все на одно лицо!
— Да ну вы что, двух одинаковых не найти! Неужели вам не нравятся?

— Нет.
Она ставит тележку, поворачивает к дому, пристально смотрит, поправляя выбившиеся из под платочка волосы.
—  Нет, — повторяет она, — не нравится. Как-то гармонии нет, вкуса нет, понимаете? Они очень аляповатые, вы не видите?

Я, удивлённо:

— Ну так в этом же и интерес: это как бы такое наивное искусство…
— Вы считаете? Этот псевдорусский стиль с татарскими этими узорами, перегруженный этот верх… цвета эти — тут я вообще промолчу!

И, подхватив снова тележку, загрохотав бидонами по трещинам асфальта, напоследок фыркает:

— Кому это вообще может нравится-то?!

#ВПоискахНаличников #ЯрославскаяОьласть #Тутаев #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #инстаграмчитать #деревяннаяАрхитектура #Книжка #Книжки #Чтиво #Чтение #Читаю #ЯЧитаю #ЛюблюЧитать #nalichniki #наличники #челябинск #деревянноезодчество #домоваярезьба #window #русскаяархитектура #wooden #oldrussianhouse #oldhouse #ornate #oldbuilding #russia #архитектура #порусски

Мастер посылать

…—Ай, да у нас тут ерунда-резьба, вам знаете куда надо? Тут же улица есть, где полно резьбы!
— Да ну!
— Ну да! Вот по этой тропке вниз спуститесь, там будет мостик. Оттуда пешком уже по-над речкой и налево!
— Там будет уже эта улица?
— Нет, там просто ларёк стоит, возле него всегда много народу. Там вот лучше спросите! Сегодня суббота, там знающие люди собираются в этот час. Они уж вам там поточнее объяснят!

#ВПоискахНаличников  #РоссияВРазговорах #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Деревянные полозья

…Полозья, уложенные на ступени деревянного дома я замечаю издалека. На них невозможно не обратить внимания. Пока снимаю часть улицы до этого дома, размышляю, что за десять лет я отснял без малого двадцать тысяч домов, а уж перевидал их наверное тысяч сто. И вот я впервые вижу крыльцо частного дома, оборудованное для въезда инвалидной коляски.
Подхожу. Справа от крыльца, в тени забора, укрывшись пледом сидит в коляске женщина, лет наверное шестидесяти. Я спрашиваю разрешения снять наличники и дом, она запросто соглашается, просит лишь не снимать её.
⠀
— А это у вас старинный дом? Может быть вы знаете в какие годы эта улица строилась?
— А мы приезжие. — пожимает она плечами, — ну наверное старинный. Не знаю…
— А откуда, если не секрет.
— О, далеко. Из Хомутовского района. Я знаю Хомутовский район, а какая область не знаю…
— А сколько примерно ехать отсюда?
Я пока не был в Хомутовском районе, поэтому навскиду и не могу припомнить такого.
— С утра и до вечера. Целый день словом.

Фотографирую дом, крылечко, не удерживаюсь от похвалы конструкции деревянного заезда для коляски:
— Как же у вас здорово сделали полозья! Это кто вам так?
— Это соседи помогли. Ну а заезжать-то я никак не могу!
— Золотые люди! — присвистываю.
— Ну я же сама-то никак не могу заезжать. — повторяет она, одной рукой поправляя, сползший уже почти до земли, плед.
— А теперь сами можете? — недоверчиво кошусь я на крутоватый подъём.
— Нет, меня завозят. Самой не получается. Рука не работает. А так бы и вовсе дома сидела. Мы тут уже пять лет живем.
— А почему же вы оттуда переехали?
— У меня мама пожилая, где мы жили магазинов не было, ничего не было. Мама не может за хлебом ходить и я тоже. А тут сестра замуж вышла, помогает. Она вон на другой улице живет. На Радищева.
— Хорошо… — аккуратно (как мне кажется) замечаю я.
Женщина, однако, со мной не соглашается:
— Хорошо — когда своими ногами идёшь. Вот это хорошо. А так… Сидеть это очень плохо. Вот у вас работа хорошая — щёлкаете, ходите везде. А потом в газету будете…
— Не в газету, — поправляю, — в музей, в интернет…
— А, вы в музей! Вон чо… А я думала в газету будете писать… Это вы в музей собираете старинные все эти фигуры?
— Фигуры! — смеюсь, — точно!

Из подъехавшей за моей спиной машины выходят женщина лет шестидесяти, за руку с маленькой девочкой. Я здороваюсь, девочка жмётся к ноге, женщина, заметив, что мы беседуем с сидящей в инвалидной коляске дамой, кивает мне улыбаясь. Девочка, вдруг заметив мой самокат, кричит радостно:
— А я первая сюда доехала! Мой самокат вон уже где! — и, бросив руку, бежит к розовому самокату, прислонённому у крыльца, поднимает и тащит его ко мне напоказ.
— А я второй! — радостно заявляю ей.
— Бабушка, смотри! Какой большой самокат! — кричит она восторженно, подойдя ближе.
— Хочешь прокатиться? — спрашиваю.
Она однако не решается: оглядывается на бабушку и даже немного пятится. Бабушка подходит ближе, берет внучку за руку и заговорщицки шепчет:
— Манечка, пойдём попробуем?
Девочка — глаза огромные, испуганные — но кивает радостно. Становится двумя ногами на платформу, вцепляется в руль. Я везу немного вперед, поворачиваю. Самокат по песку едет неровно, но она держится.
— Сколько ж тебе лет, красавица?
— Читыли! — радостно отвечает Манечка, гордая своим знанием.
— Ого! — восхищаюсь, — большая ты какая!
— Уже скоро пять будет! — также гордо добавляет бабушка.

Мы проезжаем небольшой круг, останавливаемся, девочка соскакивает с самоката, и с криком несётся к дому, на крылечке которого появилась старенькая бабушка в цветастом велюровом халате:
— Смотри, кого я поймала!
Бабушка щурит глаза на нечто, зажатое в кулачке, а я гадаю, откуда оно там появилось, если только что она весьма крепко, двумя руками, держалась за руль.
— Что это там у тебя? Паук что ли? — вглядывается старенькая бабушка.
Манечка радостно потрясает рукой:
— Челвяк! А был ещё паук, но я его потеляла!
И вдруг, позабыв про свой зоопарк, поворачивается к бабушке, с которой пришла, добавляет по взрослому:
— Пошли, нас дед в машине ждёт!
Бабушка, берёт её за руку, собираясь уходить, глядя на нас, смеётся. Рассказывает:
— Заходим в магазин, там игра какая-то продаётся, что-то пять тысяч. Дед: «Нет». А эта коза ему говорит: «Ну ладно, пенсию получишь, купим!»
Внучка хохочет, понимая, что рассказывают о ней, прячется за спиной бабушки. Вдвоём они отходят на несколько шагов, потом девочка поворачивается, немного бежит назад, машет мне и кричит:
— А у меня есть котик! Он настоящий! Чёлный! — и ну пулей снова догонять бабушку.

Отсмеявшись мы переглядываемся с хозяйками дома. Манечкино вмешательство принесло что-то свежее в воздух, и хоть теперь вроде и говорить снова не о чем, но как-то вдруг лучше всё стало вокруг…
— Хорошо! — говорю.
— Хорошо. — Соглашается со мной женщина в коляске. — А вы в доме живёте?
— Не, — говорю, — к сожалению пока в квартире.
— А чего ж? В своем доме хорошо, — качает она головой, — вышли: травка… А в квартирах там что, одни стенки… А пока дождёшься лифта — уже потемнело и назад идти надо… А у нас тут вона виноград. — Она кивает в сторону заросшей изгороди. — Кислючий, ужас. Он такой синий… Надо его туда наклонять, а он лезет… А вот кстати, — она вдруг повышает голос, поворачиваясь к старенькой бабушке, по прежнему сидящей на крыльце, — мам, какого года дом наш?

Бабушка, устало присевшая на край крылечка, отвечает необычно твёрдым и ясным голосом:
— Марина, дочь, мы ж не строили его! Мы ж семь лет живём! Тут десять хозяевов жило́, а кто тут строил, то не помнить никто… Он давно построенный. Газу не было, уже мы и газ провели. Тридцать тысяч вышло. И газ мы провели и воду провели. Теперь вот с водой и с газом.
— Ого! — говорю. — Теперь совсем, как в большом городе?
— Только канализации тут нет. Тут не делают…
— Слушайте, — внезапно вслух думаю я, — а можно вас сфотографировать на крылечке?
— Ой, — отмахивается бабушка, — старая я! И некрасивая!
— Да ну вы что! — теперь уже я отмахиваюсь от её аргументов, — Зато какой у вас халат яркий!
⠀
Неожиданно на подмогу мне приходит её дочка:
— Это его работа такая. Он все старинные фигуры у нас тут снимает! — и смеясь добавляет, — особенно его интересуют деревянные! Так что ты теперь в музее, мам!
— В музее буду сидеть? — искренне удивляется бабушка. — О! Пугаться будут люди меня, старой бабки. Восемьдесят лет уже! Так а вы откуда?
— Из Подмосковья.
— А у нас тут раньше куры бегали, — неожиданно меняет она тему. — А сейчас не пускаем.
— Почему не пускаете? — Не понимаю я.
— Соседи ругаются. Что копають. Ищут лапами камушки и землю. Теперь не пускаем вот.

Некоторое время молчим. Я пытаюсь вспомнить, когда вот так запросто встречал гуляющих кур и понимаю, что, наверное это повсеместное явление. По крайней мере еще лет семь-восемь назад, кур по переулкам гуляло довольно много. А теперь встретишь их раз в месяц и радуешься, как ребёнок.


— Ладно, — вздыхаю. — Здорово у вас, а пора идти дальше. Спасибо вам большое!
— А пожалуйста — говорит старенькая бабушка.
— А мне-то за что? — переспрашивает женщина в коляске.
— Ну как же! За разговор, за хорошее настроение!
Женщина кивает, улыбается.
Бабушка отвечает за неё:
— Ну разговаривать она это да… Умеет… Только что вот ножечки не ходють… Эх, совсем ножечки не ходють… А другие ведь ходють-ходють, а проку с них никакого… Да всяких хватает… Ну счастливо!

#ВПоискахНаличников #КурскаяОбласть #ДмитриевЛьговский #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Дом за высоким забором

…— Да ты эдак не достанешь, надо внутрь заходить!
⠀
Я вздрагиваю, оборачиваюсь. Голос принадлежит женщине, смотрящей с интересом, как я прыгаю возле забора, пытаясь заснять вроде бы красивые наличники одного из домов, запримеченные издалека. В сотне метров отсюда улица поднимается вверх и сквозь листву был виден фрагмент купеческого дома. Однако снимать оттуда слишком далеко, а забор явно выше двух метров: даже подпрыгивая с камерой на вытянутой руке я захватываю только верхнюю его границу.

Женщина с небольшой сумкой через плечо, видно с работы идёт: день будний и время ближе к шести. «Наверное учитель, — думаю. Или библиотекарь». Почему-то мне хочется думать, что библиотекарь, хотя по возрасту она может и на пенсии давно.

— Так а он разве жилой? — Удивляюсь я. И спохватившись добавляю, — Здравствуйте!»
— Так а чего ж? Жилой. Пошли. — и не дожидаясь моей реакции, она идёт к большим железным воротам справа. — Там мой ученик живёт. Я так понимаю, что ты деревянным зодчеством увлекаешься? Я по улице шла, заметила, что ты ко всем домам подходил.
Я только и успеваю кивнуть, а она уже гулко стучит в крашенные-перекрашенные трёхметровые серые ворота, подходящие скорее воинской части, только красных звёзд не хватает.

Мы прислушиваемся к лаю за стеной несколько минут, затем с лязгом отодвигается задвижка, из-за которой на нас внимательно смотрят мужские глаза. На меня бегло сверху-вниз, на мою спутницу подробно-вопросительно. Она первая нарушает тишину:
— Прошу прощения за столь поздний визит, мы хотим посмотреть, заснять дом…
— Зачем? — довольно бесцеременно спрашивают глаза.
— Для музея наличников. — вставляю я.
— Человек изучает деревянное зодчество края. — добавляет женщина.
— Я изучаю резьбу по всей стране. — снова вворачиваю я.
⠀
Едва заметная пауза, потом мужчина вальяжно так произносит:
— Я это не рекламирую.
— Да зачем рекла… — начинает женщина, но я перебиваю её:
— Я нигде не буду указываю адрес, обычно только город.
— Мы нигде не будем! — с пылом утверждает женщина и я невольно проникаюсь доверием к скорости с которой она адаптируется к новой информации.
— Вот, смотрите, — я протягиваю к окошку карточку с фотографиями наличников, — вот адрес сайта. Возьмите-возьмите.
Мужчина однако не спешит взять листок:
— Да я просто никакой рекламой не занимаюсь. И саморекламой тоже.

И прежде чем я успеваю подумать, что ничего у нас наверное не выйдет, он, отходя от окошка, добавляет:
— Ну хотя, идите спереди сфотографировать.
Задвижка прячет глаза, со скрипом сдвигается засов и тяжелые ворота открывают нам широкого, крепкого, начинающего седеть мужчину, его синий спортивный костюм и шлёпанцы на босу ногу. Ну и потрясающей красоты дом за его спиной.
Дома́, если быть точным, так как за воротами прячутся два огромных усадебных дома, один краше другого.
— А собака не укусит? — уточняет моя спутница.
— Она там, около гаража. Не тронет.

Мы проходим несколько шагов внутрь, осматриваемся. Дома́ оказываются близнецами: по пять окон на фасаде, по девять по боковой стороне и ещё большая веранда сбоку. Я не удерживаюсь от возгласа удивления, начинаю расспрашивать.
— А что это за дома? Не подскажете? И наличники какие огромные! Совершенно непохожие на те, что здесь в окрестностях!
— Ты прости меня за такой внешний вид — вдруг переходя на ты, звонко говорит моя проводница.
— Да ну и что, — улыбается хозяин. — У меня такой же почти. — И повернувшись ко мне, не без удовольствия начинает рассказывать:
— Здесь жил управляющий фабрикой. (Он называет фамилию). Племянник владельца фабрики. Они называли это «служебное жильё».

Подняв камеру в вопросительном жесте я на всякий случай переспрашиваю:
— Я сфотографирую? Вы точно не против?
— Да фотографируй, ладно.

Я сколько могу, со всех сторон снимаю наличники: они и правда очень хороши и, к тому же, неплохо сохранились. Через несколько минут чувствую, что волна расположения начинает сменяться нетерпением, поворачиваюсь.
— Ну как, всё? Нормально? — спрашивает меня хозяин.
— А тот? Не позволите? — киваю головой в сторону второго дома: с того места, где мы стоим, наличников не разглядеть и я думаю, что они могут отличаться (и так оно и оказывается).
— Да там плохие наличники… — задумчиво произносит он, но кивает — иди вот, спереди сфотографируй.

Наличники второго дома действительно плохи: из пяти наличников на фасаде, целым, да и то с натяжкой, можно назвать, пожалуй, только один. Но резьба, какая тут резьба! Иконостас! Даже в этом состоянии наличники восхищают своей колоссальностью! Пользуясь тем, что отошел от хозяина довольно далеко, незаметно делаю и несколько фотографий обоих домов: «Рискну! — думаю. — Ну не убьёт же он меня в самом деле. А мало ли, что с домами случится в дальнейшем, хоть фотографии будут». Возвращаюсь к ним, искренне восторгаюсь домами, вижу, что хозяину это приятно.
— Год постройки 1883-й — приосанивается он. — Здесь с тех пор ничего не менялось.
— Что, даже венцы нижние не сгнили? — удивляюсь.
— Нет, ну я ремонтировал… — обиженно говорит он. — Весь дом пришлось поднимать где-то на полметра.
— Так это вы всё сами?! — моё удивление не ведает предела.
— Да. А они же были брошенными. Здесь окна были выбиты. Там вон пластиковые стоят (в дальнем доме и правда окна заменены на белый пластик, в ближнем — я это счёл осознанным сохранением — ещё красуются добротные деревянные рамы, сквозь которые видны установленные между ними металлические решетки).
— А будут пластиковые?
— Да. А они такие же. Они ничем не отличаются.
— А наличники-то? Вся это красота-то останется наверное? — подключается к нашему разговору его знакомая.
— Конечно, конечно — гордо кивает владелец усадьбы.
— А там-то у нас, — женщина кивает куда-то на забор, — я к одному дому, к другому, всё поснимали! Вредители, ну вредители, думаю. Настолько не понимают, что имеют!

Я, пользуясь тем, что хозяин отвлёкся, ещё несколько раз щелкаю затвором, снимаю и второй дом целиком. Однако тут же попадаюсь.
— Э, брат, да ты уже не наличники, а весь дом фотографируешь! Ну я ж сказал, что мне рекламы никакой не надо. — мужчина и не скрывает, что раздасадован.
Я криво улыбаюсь, переспрашиваю:
— Да я удалю без проблем. Но я в общем для истории. И я на самом деле адресов никогда не указываю.
— Ну смотри… — задумчиво начинает хозяин дома
— У меня кстати, — перебиваю, я, пользуясь его замешательством — есть для вас сюрприз! Сейчас!
Ныряю под его руку придерживающую створку ворот, добегаю до машины, благо она недалеко, хватаю из багажника два календаря с наличниками (всё же неплохо, что я их с запасом напечатал) и бегу назад. Торжественно вручаю календарь хозяину дома. Моей сопроводительнице, так удачно встреченной в нужный момент, дарю второй.
— Спасибо вам большое, — говорю, — что вы так всё сохраняете. Я преклоняюсь, сколько работы у вас проделано! И вам большое спасибо…
— Да ладно, тут ещё много работы. — напоследок скромно улыбается хозяин дома и закрывает за нами скрипучие армейские ворота.

Женщина прижимает к груди календарь и идёт со мной к следующему дому. Некоторое время мы с ней болтаем о том о сём, обсуждаем наличники и этого дома. Когда же отходим метров на двести от ворот усадьбы она вдруг как-то сникает, будто бы сильно устав, тяжко вздыхает и, начиная говорить словно через силу, добавляет к рассказу хозяина усадьбы несколько мелких штрихов:
— Строит он из себя невесть что… Видит, вы не местный. А на самом деле-то! На самом деле это ж был пионерский лагерь! Он не был брошенный ни дня! Тёпленьким всё взято было. За копейки… Отец его был… пастухом вообще. А что с первыми хозяевами стало… Ой… не хочется даже грешить только… Это ж мафия тут наша… Пластиковые окна… Эх, ну надо же было так всё, а… Изуродовано всё, лишь бы себе-себе-себе…
PS На фотографии, как вы возможно уже догадались, совершенно другой дом. Он никакого отношения не имеет к рассказу. Это Вологда, дом Тихановского, построенный в 1895-м году.

#ВПоискахНаличников #Вологда #ВологодскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #инстаграмчитать #деревяннаяАрхитектура #Книжка #Книжки #Чтиво #Чтение #Читаю #ЯЧитаю #ЛюблюЧитать #nalichniki #наличники #челябинск #деревянноезодчество #домоваярезьба #window #русскаяархитектура #wooden #oldrussianhouse #oldhouse #ornate #oldbuilding #russia #архитектура #порусски

— Эх, вы поздно приехали как!

…— А наш дом вы почему не снимаете?

Я заметил эту женщину несколько минут назад, когда она вышла из новенького кирпичного дома с той стороны улицы, куда я ещё не дошел. Она не скрываясь наблюдала за моими перемещениями и, когда я, отсняв наличники дома напротив, собирался уже двигаться мимо, игнорируя её домик Наф-нафа, она и задала этот закономерный вопрос.
⠀
Мне остаётся только улыбаться:
— Так это я не дома снимаю, а резьбу. Наличники! А у вас же кирпичный дом…
— Эх, вы поздно приехали как! — Искренне сожалея восклицает она. — У нас же тоже раньше были наличники! Загляденье!
— Представляю! — говорю. Тут на каждый третий дом можно сказать «загляденье», поэтому я ни сколько не удивлён.
— Такие были красивые, самые красивые в городе… Ну может и не самые в городе, я представляю, но на нашей улице ничего подобного не было, это я вам точно скажу.
— Так что ж вы их сняли? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь: за спиной у неё широкие пластиковые окна, совершенно не совместимые с традиционными узкими и длинными наличниками.
— Посохли они, потрескались, знаете, отваливаться стало как-то всё махом. То здесь, то там. А потом когда лопина по ним пошла повсюду, мы уже как раз окна менять стали… А потом и кирпичом уже заложили.
— Лопина? Это в смысле? — удивляюсь незнакомому слову.
— Ну лопнуло дерево. Посохло и полопалось…
— А, ясно! — радуюсь я понятному объяснению. — А вы не сохранили их случайно? Сейчас, вы может видели, из старых наличников зеркала делают, очень неплохо выходит!
— Ой, да там всё рассыпалось в руках как по типу труха. Им же лет сколько было! Их фотка где-то была, я принесу альбом. Вы не спешите?
— Нет-нет, — заверяю я, не веря своей удаче. — Я дождусь, это очень интересно!

Женщина энергично исчезает за калиткой, но через несколько минут однако возвращается с видом разочарованным и пустыми руками.
— Молодой человек, знаете, я не нашла. Был вот, на виду всё тёрся, а куда-то, как всегда, когда надо, так и не сыскать. Но хорошие они были это ж папа сам резал. Он с войны раненый вернулся, у него руки одной не было. А мама его дождалась… — тут она понижает тон, словно на пустой улице нас кто-то может услышать, кроме птиц. — Я потом нашла в архиве, что она замуж сходила в войну, но тогда мы не знали. И папа не знал. И никто не сказал, пока уж я теперь в архиве, как мама умерла, не стала читать. Ну вот он, короче, вернулся с войны и они поженились. А как уж там было, всё быльём поросло. Ну вот они, значит, поженились, он стал дом строить, и строил хорошо, что все диву давались, как он с одной рукой ворочает чушки, все бревна, как и не всякий здоровый сможет. А у него какая-то такая была на плечо по типу сумка, он ей всё цеплял а второй рукой поддерживал. Это он так носил всё, это я помню.
— А что наличники, он тоже сам резал?
— Да, его отец бондарь был. Сани он тоже делал, у нас сани стояли такие старинные. Он сам тоже всегда хотел на бондаря, дед-то ещё до войны умер в голод, а папа хотел на бондаря учиться, ходил в другое село, там что-то договаривался, искал, в за ним какое-то тоже… знаете, как говорят: «Все кузни исходил, а не кован воротился». Вот так про папку моего…
— Так это он до войны хотел учиться?
— Нет, это после! Это уже как дом построил, его на работу не брали никуда, мама в двух местах работала: в ателье шила и дома ещё потом. Это самое, знаете, было… я помню эти полоски ткани у ней повезде вылезали, а мы их прятали с Вовкой. Она ж из остатков, из лоскутов всё шила, что на фабрике осталось, она домой несла. Ну потом попалась как-то… Её тогда не посадили чуть… Кто-то там помог, уж я не знаю… А! Этот же… Кто-то, кому она там шила что-то, школьную форму ли, или на свадьбу… Ну в общем отступились от ней, отпустили… А папа вот тогда — это я в школу уже ходила — он сильно тогда переживал, что его на работу не берут и что в лагерь отправят, как всех инвалидов войны. Ну его не тронули бы, это мама потом уже рассказала, когда папы не стало. А тогда мы с Вовкой ничего не знали вообще про лагеря конечно. А мама потом рассказала, что служил майор милиции, который… ну от которого короче зависело, он к ней в ателье ходил, парадную форму заказывать. Он-то холостой был и что-то там такое у них вроде закрутилось, что мама никогда не рассказывала, но переживала сильно, что хороший был… Любил он её, вроде прямо по настоящему. А мама ему вроде как и не прогоняла его, но так, знаете, повода не давала. Он приходил к нам в гости, такой большой, играл со мной. Я только запах его помню, такой, знаете, папиросы и вакса вперемешку. Знаете что такое вакса? — неожиданно поднимает она глаза на меня.

⠀
Я улыбаюсь, киваю. Может в моём детстве это была и не вакса, а какой-то другой сапожный крем, но запах, замешанный на этом креме, табаке и ношеной армейской форме, не спутать ни с чем…

Женщина удовлетворённо хмыкает и продолжает рассказ:
— Он маме цветы ещё приносил, если папы не было… А мы их потом в окно сразу… Он за порог, а мама мне букет, или Вовке: «Бегом!» Мы в окно, за окно и назад сразу позади дома, где яма была…— женщина смеётся вспоминая. Потом замолкает и я, ожидая продолжения, замечаю, как исчезает улыбка с её лица, как разглаживаются ямочки на щеках и наоборот, снова покрывается морщинами лоб. Какое-то время она молчит, затем, словно из сундука, извлекает из памяти ещё один фрагмент — Он папке очень помог тогда: он его учиться же отправил и помог там, что-как. Это мама его упросила…
— На резчика учиться? — уточняю.

Она удивлённо смотрит на меня, словно и не замечала моего присутствия всё это время.
⠀
— Нет, зачем? А… А… Нет… Он на бухгалтера пошёл учиться и потом до пенсии в заводоуправлении работал.
— А наличники-то он как научился делать?
— Ну это он сам как-то… Я это… на десять лет ли? Ну это я уж год не припомню… ну в общем как-то он или в город ездил, или что, знаете, привёз такие чертежи в рулоне. Там птицы, эти всё. И вырезал. Чего-то долго. Вовка там ему помогал, это ну брат мой. Вот они сделали, так сказать, наличники и хотели повешать их, пока, значит, мама на работе…

Женщина делает небольшую паузу что-то вспоминая: глаза смотрят словно сквозь меня, а пальцы то ли перебирают клавиши незримого пианино, то ли расставляют костяшки на невидимых счётах. Спустя несколько секунд она возвращается в наш мир и неожиданно заключает:
— Да, это на десятилетие их свадьбы было, в 58-м. Они с Вовкой всё, значит, делали, знаете, в обстановке строгой секретности, в дальнем сарае. А когда всё приволокли, то оказалось, что все, значит, эти наличники по размеру не подошли! Не один, представьте, не подошёл! — женщина хлопает себя ладонями по бёдрам и смеётся так заразительно, что я и сам не сдерживаюсь и расплываюсь в улыбке. — А всё потому что Вовка мерял окна палкой, а сказал, что всё померял хорошо… Ой мы насмеялись тогда все. Мама вообще потом палку эту всё вспоминала ему… Наличники красивые были, такие с голубями, но не то, что, знаете, как на флаге мира, а как будто они летят так вот в бок как бы…
— Так их всё-таки повесили? Хоть они и не подходили по размеру?
— Ну папа как-то подогнал там потом, я уж не знаю… Ну подпилил там, что-то подрезал, я не знаю, как там это делается. Мы их перед майскими красили всегда в белый, они самые вычурные были тут. Я как теперь помню: правые два красила, а Вовка другие два… Они самые красивые на нашей улице! Но как мама болела, так уж пришлось снять их: рамы старые, дует в окна, что поделаешь. Уж мы так хотели их сберечь, а куда там: всё знаете, как это берёшь, как словно труха одна… Пепел.
— А, — говорю, — вы кирпичом уже потом дом обложили, да?
— Кирпичом уже вот, когда? Да два года назад. А сняли их… Ну как… родителей уже в 2008-м не стало, вот мы осенью, выходит, 2007-го и поменяли… Они, знаете, как болеть оба взялись, я сюда переехала за ними ходить и это вот с окнами всё затеяла перед зимой. Потому что дует. Мама так радовалась, что мы хоть поживём с хорошими окнами. Всё говорила тогда, чтоб папа не смел первым помирать, а только он всё равно по-своему решил, он же всегда так… Он первого марта, а на сорок дней и мама ушла за ним…

#ВПоискахНаличников #Талдом #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Всё вернулось на круги своя, только веры больше нет…

…— А кто вырезал эти наличники, не подскажете?
— А я не знаю, уже покойники все. Как поставили дом, сразу дедушка заказывал.
— Это в 56-м году было.
— Да не… пятьдесят лет!
— Не, с пятьдесят шестого года он!
⠀
Три бабушки на лавочке, перебивая друг друга, рассказывают об одном и том же, дополняя и опровергая самих себя ежеминутно. Гомонят так, будто их тут не трое спорят, а минимум десять. Добавляет суматохи ещё и собака под лавкой, поднимающая лай всякий раз, как я приближаюсь к бабушкам на одной ей известное расстояние. Причём она не только сама лает, но ещё и провоцирует на гневные окрики старушек, так что шуму от неё, пожалуй, как от них ото всех.
⠀
— А дедушка наличники где-то заказывал? Была какая-нибудь артель, или мастер? — пытаюсь я вычленить из их ответов самое главное.
— Нее-не, не артель…
— Просто любители. Люди… Ирма уйди! — бабушка строго грозит собаке кулаком.
— Да что ты пятьдесят лет! Я пришла сюда, дом уже стоял! А это в пятьдесят шестом году было! Ирма заткнись! Ирма прекрати! Он нас не трогает!
— И они хорошие деньги брали. Я помню с Клюковников был хороший вот мастер…
— Я у него заказывала. Клюковников. Да, пятьдесят шесть лет дом стоит.

Ирма лает не унимается и, словно извиняясь, одна из бабушек показывая на собаку и обращаясь ко мне поясняет:
— Она боится, что нас кто-то тронет.
— Это наша любимица улицы.
— Умничка наша.
— Да Клюковников мастер хороший был.
— Там около рынка Зотовы жили. И вот его, Зотова сын, Колька, с моим работал.
— Да это у кого желание есть…
— Он желание, да… И вот он нам резал, вырезал. И рамы он делал нам. И рамы стоят, что звон: не поднимешь! Делали капитальный ремонт ребяты, дак не пробьёшь ничего!
— Ну тогда так просто строили. Мы вот прорезали большие окна, чтоб пластиковые вставить, и там дуб вот настолько крепкий, что вообще! А у нас же и лу́дки и эти… подоконники — всё дубовое!
— Лу́дки? — уточняю я. — А что это, лу́дки?
— Ну лу́дки, эти, боковые, где рамы крепются. И подоконники-подлокотники — всё дубовое.

В этот момент я, вероятно, снова оказываюсь ближе, чем может позволить собака и из под лавки раздаётся утробное рычание.

— Ну что ты! — обращаясь вновь к собаке, кричит одна из бабушек, та, что постарше. Она в платочке, говорит больше всех и, вероятно, пользуется авторитетом, потому что две другие её, кажется, стараются не перебивать. — Не бойси, не бойси.
— Да чего ты, он нас не трогает! Пойдём со мной, а то у меня погорит там всё. — это другая бабушка, обращаясь к собаке. А потом, повернувшись ко мне, добавляет: плита включена. — И снова к собаке: — Ирма, скажи: «Пока-пока». Пойдём, картохи дам с мясой.

Она торопливо уходит за калитку того дома, у которого мы и разговариваем, собака виляя хвостом, убегает следом. Две бабушки вдруг переключаются друг на друга, словно меня и нет.

— Я Татьяну Михайловну встретила, говорила тебе?
— Ой, как она? Одна теперь ходить?
— Да ничего, ходить она, ходить уже. Топает потихоньку. А дедушка инсульт перенёс. А так ничего дедушка. Лежит вот только. Она теперь одна ходит.
— А она так и ходит в богомолильный?
— Это наша Таня-то?
— Ну.
— А я не знаю!
— Ну как?! Она ж как сразу ушла, так и ходит же.

Тут я не выдерживаю, вклиниваюсь:
— А что это значит: «богомолильный»?
— Так это богомолильный дом. Что баптисты у нас. Розовый такой. У них частная лавочка.
— Ну у них другая вера. — снова подключается бабушка постарше. — Я раньше им сочувствовала, а теперь нет. Получилося так: я в торговле работала и ихние работники, у нас рабочим один подрабатывал. Дядя Коля. Так воровал — это страшное дело. Попался он потом. Я так разочаровалася! У девчат в кондитерском воровал конфеты. Видно вот чаепитие устраивается, он начальству подлизывается… Полными упаковками! Девчата платили-плакали, одна в петлю даже лезла! Я уже потом ему говорила: «Как тебе может бог сохранить такую тварь, а!? Ребёнок лезет в петлю, а ты берешь, кого-то угощаешь, и вы жрёте, скоты!» Но он потом умер. Быстро умер. Как я ему желала: «Чтоб ты сдох, подлец!», так и помер. Немолодой был мужчина, на пенсии. Он был казначеем здесь, и поэтому веры им у меня нету…

Рассказывая, бабушка удивительно точно дублирует свою речь жестами: она то всплескивает руками, то хватается за голову, демонстрируя разочарование, то показывает, как этот человек прятал коробку конфет за пазуху, а её сотрудница лезла в петлю. Наверное, если бы я вдруг перестал её слышать, то всё равно понял бы всё дословно. В то же время её подруга словно не присутствует здесь: взгляд её затуманен, и только руки то и дело отгоняют комаров.

…— И главное мы так ему доверяли! — продолжает первая. — Он же богомолельный, понимаете? Он же не возьмёт… Кто бы мог подумать на него! Ключи даже доверяли ему от магазина… Я ему потом говорю: «Ты идол! что ж ты делаешь!». А это один раз, я работала в молочном уже, у мене пропала головка сыра. Пять почти килограммов. То он работал и еще один. Но тот как бы с дуринкой: у его семь детей. Понаковырял, а жрать нечего. Я его луплю и говорю: «Ну зараза ты чёртова. Ну это ж понимаешь какие деньги!» Ой, я его лупила, он мне говорил: «Нет, я не брал, я клянусь тебе не брал». Но он знал, что это дядя Коля воровал. Но не выдал его.
— Так и не выдал? — удивляюсь я.
— Нет, так не выдал. А попался он как… Вот наш магазин уже разорялся. Там выгодно было, чтоб магазин разорился. Это уже потом я раскапывала… И получилось: мы уже разоряемся и девочка в молочном, ей лет сорок уже было. Она подходит и говорит: «Кириловна, ты вот знаешь, у меня пропадают сырки. Я посчитала 15, а сейчас подала, нету семь штук». Я ей тогда говорю: «Ты приметь получше». Она приметила, а назавтра то же. Ну и мы пришли, а он такой «Не знаю». А тут ко мне покупатели подходят, говорят: «У вас вот тот продавец консервы сейчас в карман две банки положил». Он, значит, думал, что никто не видит, а покупатели-то! Он о них и не подумал. Кальмары. Чего зря не брал. Ну и ладно. А он так и говорит: «Коль ты мне не доверяешь, на тебе деньги»… Ну и он попался потом уже ещё раз уже окончательно…

В этот момент возвращаются ушедшая не так давно бабушка и собака Ирма, которая опять принимается за старое. Вернувшаяся старушка её успокаивает и прислушивается к разговору:
— Это ты про наших святых что ль?
— Да, про Николай Иваныча рассказываю. — И опять обращаясь ко мне, добавляет, — И он попался уже совсем, в открытую.
— И что, его сдали в полицию? — больше для проформы уточняю я.
— Ну как вам сказать… — начинает бабушка. — Как сдать в милицию? У нас всякие есть продавцы. Есть и пьяницы, там много любителей чекалдыкнуть. Есть и чем зря занимаются. А он с ними участвовал. Банки открывали трёхлитровые, раньше вино было. Наливали, шуровали, что хотели. Ну и если в милицию, он же их продаст! Нельзя… В милицию нельзя идти… Так что просто его уволили. А как он помер, так и всё вернулось на круги своя, как было: ничего больше и не пропадает. Только веры этим у меня больше нету никакой…


PS На фотографии — не тот дом, возле которого состоялся этот разговор.
⠀
#ВПоискахНаличников #ОреховоЗуево #МосковскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Дом Владимира Акулова в Климово Брянской области

—…Ну да жил тут резчик… ну как резчик, болтун больше, дак и он уже умер годов семь. Владимир его звали. А это вже другой хозяин хату сделал, разве ж она такая была!
— А какая была?
— Как сарай. А сын яго́ — батька как подох, восемьдесят лет ему было, сын остался алкоголик, нигде не работал, пьеть и пьеть. (Она удивительно мягко произносит именно «пьеть», с мягким «т» на конце и через «е», не через «ё»).


Меня к этому дому отправляли даже и из соседних городов: слава о нём, как о восьмом чуде света разошлась далеко за пределы Брянской области, но точного адреса у меня не было, поэтому в самом Климове пришлось изрядно покружить. Единственным ориентиром были белые резные конь и дракон на голубых воротах. Кто ж знал, что ворот тех давно уж нет, а дом много лет зелёный! О резчике Владимире Акулове местные жители тоже ничего не слышали.
⠀
Однако спустя пару часов поиска позади. Я несколько минут фотографирую этот дом и, заинтересовавшись мной, из ухоженного сада по соседству выходит хозяйка: пожилая улыбающаяся женщина, привыкшая вероятно к расспросам о доме и резчике, но рассказывающая о нём совсем не то, что ожидаешь услышать.
— Ну грязные такие люди они были. Владимир такой: тут ведро туалетное стоит, тут и едить. Подбуть яму на ноги нечего было. Богатый хвалился, богатый, а как умер, так и денег нет похоронить-то. И сын яго́ такой. А теперь и этот сын было помёр. А пока жил, парень нашёлся, так он согласился ухаживать, содержать его до пожизненно. И тот ему оставил эту хату. Но она была не покрашенная, не обделанная… во таким была железом, как у гараже: ржавым накрыта. А сейчас вот это вот новый парень он её продаёть.
— А Владимир этот где-то раньше плотником работал?
— А ну нет! — женщина машет рукой, смеётся. — Он по жизни не работал. У пожарке сторожем работал, его выгнали оттуда: шланги покрал. Потом он бочки делал цебры. Ты знаешь что такое цебры? Вот такие лоханочки и ушки, и дырочки в ушках. Раньше это в деревнях коров поили. Делал продавал. Потом он взялся — его нигде не брали, тому что воруить, и языком много брешет на начальников. Потом он пошел лисички собирать. Собирал лисички и продавал, возил в Москву. Бочками. Солил грибы и возил продавать…
⠀
Я удивляюсь, что она так подробно всё знает, спрашиваю. Женщина разводит руками: «Я же живу рядом, всю подноготную знаю». Несколько минут мы стоим молча, разглядываем резьбу. Я замечаю буквы А и В на фронтоне — вероятно Акулов Владимир, решаю спросить:
— А резьбу эту уже новый хозяин сделал?
— Нет, резьба всё старая, которую ещё Владимир резал. Сашка только всё подновил, покрасил. А теперь он этот дом продаеть. Дом конечно… сам дом, вот брёвны вот, сам дом, хороший. Потому что жёнки Владимира батька был лесник и они… тогда же раньше вот… она в 73-м году построилась… раньше же дерево резали только зимой! Это теперя: постялил, купил, через два года пропадает, потому же его или весной и летом режуть, а раньше только зимой. Но дом-то сам, брёвны, хорошие, но руки надо. Там было посерёдке его такое горстекло…
— Стекло? Может оргстекло?
— Не знаю… оно называется горстекло какое-то. Ну синее, страшное такое. Рожи там всякие. Ну… некрасиво было. А он всё это ободрал там, поштукатурил, всё перяделал. А на полах был паркет. Но собаки всё поприссали, поободрали, что он его поснял. Поснял, понимаешь и полы повычистил, повымыл, покрасил… он только мусору семь грузовиков вывез отсюда…

Она оглядывает дом, отчего-то вздыхает, потом отворачивается от него махнув рукой и продолжает, словно рассказывала только что не о новом хозяине, а о Владимире, резчике, который тут жил:
—…но больше всего тут трудился этого Владимира батька покойник, резал. Это вот он всё резал резьбу. А этот только так… болтун-хвастун.
— Подождите, а картины? Вот то, что внутри я видел фотки, там картины, росписи, диваны эти под старину, паркет?
— Нет, паркет делал он, я брехать не буду, зачем мне брехать, мне какой интерес? Дак собаки ж усё угробили. Там же вот скока… семь годов его нема, дак новый хозяин сейчас сделал хорошо, а туда ж зайтить было нельзя! Туда с Белоруссии приехали люди — беха́ють к помойке к забору, я думаю, что они беха́ють? «Ой, женщина, вы нас извините, дайте нам кипятка…» — Я думаю: «На что им кипяток?». А их затошнило. «Если можно, — говорит, — пакетик чая»… ой… там зайдить нельзя было, там вот постоишь в своей одежде, домой придёшь, тебе жёнка скажет: «Иде ты был?»

— Ну сейчас там уже так-то не воняет, он убрал всё. Теперь просто хатка хорошая, приезжай-живи! Вот он сейчас и хочет продать. Картины, которые там были тоже батьки его Филиппа Артёмовича. Он маляр был, вот он и резал и рисовал тоже он. А этот всё «я, да я…». Всё сочинял, что к яму иностранцы приезжают, французы. Что дом за миллион евро хотели купить, а он отказался. А ты-то сам откуда?
— Я, — удивляюсь внезапному переходу, — из Подмосковья.
— Слышишь, тут один парень тоже так-то приехал на машине, а его, Владимира, дома не было. А я вот тут вышла, да он говорит: «Женщина, можно вас на минутку?» Я говорю: «Да?» «Вы мне не дадите передохнуть у доме, а то я вот с далека приехал, хочу поучиться резьбу эту делать». Ну и он с инструментами, со всем. Я грю: «Ну как… Ну зайди…». Я ему предло́жила чаю, говорю: «Чаю хочешь попить?» Он говорит: «Да не мешало б». Ну остановился он тут. Там вон в том доме женщина жила одинокая тоже, взяла его на квартиру. Он мне сначала говорить: «У вас нельзя квартиру снять?» Я говорю: «Не, ну у мене ж муж и дети, маленькие дети, унуки пищать…» Это щас уже нету, все повыросли, а то были унуки… Дак он остановился у женщины, на квартиру, снял. И пришёл к ему. К Владимиру. И его собаки покусали, ой, так собаки покусали…. И он так вот шёл: «Я ж не знал, что столько собак». А это сейчас калитку новый хозяин закрывает, а то ж она не закрывалась: тут и пьяницы все ходили, бабы-алкашки, все… Вот… И он учил его резать. Дык он уже умел этот мужчина резать, резал, а тот продавал и ему ни копейки не давал, сам всё пропивал. И ещё потом надумал, все инструменты яго́ покрал этот Владимир. Обокрал его полностью. Мужик уезжал тоже… работал он учителем где-то, уезжал, дак даже повдоль дороги не пошёл: пошёл по кругом, чтоб яго́ не видеть… нехороший человек был… нехороший конечно… руками кое-что он умел делать конечно, я говорить не буду, но сам он по натуре, не человек. Был. Уже нет яго́ семь годов…

⠀
Я отхожу в сторонку, делаю еще несколько фотографий.
— А ты кстати можешь позвонить хозяину, чтоб посмотреть, телефон есть яго́, не знаю подъедеть он… Только в серёдке там резного ничего нету. Покрашенные полы и стены шпаклёвкою помазанные. У спальне была женщина голая нарисованная такая над кроватью. Это рисовал Володя. А сейчас там ничего нету. Абсолютно ничего. Так что с улицы посмотри, а в хате там ничего нету… Там же зайдить нельзя было, там же всё провоняло и он всё убрал. Семнадцать собак у яго́ было. Курей крали. Моих покрали, соседских покрали и тут, куда забехають, туда крадуть. Кормить не хотел он. А когда он помёр, как рукою смыло их. Разошлися куда-то, есть-то надо. Он один жил-то. А сын жил у хатке маленькой, а потом ту хатку забрали у него за алименты, он сюда перебрался, так и тоже скоро помёр. Так никого их и не осталося. Батька его говорил: «Дожил я до хорошей пенсии», как ему восемьдесят сравнялось. И не удалось: один раз получил и умер. Обпился.
PS Фотографии, сделанные при жизни Владимира Филипповича, отсюда: https://sites.google.com/site/mikheevgennady/pisma-iz-glubinki/pisma-iz-glubinki-9/klimovo

#ВПоискахНаличников #БрянскаяОбласть #Климово #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники