Немец Иван Иванович

…— Здравствуйте! — подхожу я ближе к забору, за которым виднеется единственная живая душа на этой длинной, уходящей широкой лентой вниз, улице: женщина лет семидесяти. — Вы не знаете ли, почему у вас тут напротив, один дом резной, а все остальные вообще без наличников?

Дорога эта, с которой и начался для меня город Белый (это Тверская область) сильно выше, чем уровень земли на участке, поэтому мы можем разговаривать поверх забора.
Женщина однако предпочитает выйти из калитки:
— А, резной! — кивает она в сторону дома, —  Это потому, что рукодельник здесь жил! По строительству! Иван Иваныч. Но умер уж давно.

Через плечо у неё перекинуто серое полотенце, в руке какой-то небольшой садовый инструмент, как металлическая лапка, который она и вытирает уголком.
— А все остальные дома без резьбы, почему так?
— Так а потому, что не умеют! — смеётся моей несообразительности хозяйка домика, окна которого, как и прочие здесь, обрамлены четырьмя простыми досками.
— А ну, слушайте, я вот только утром был в Нелидове. Там много домов резных и разные есть… А это же совсем рядом!

— Ну там значит культурнее люди, побогаче может. А у нас тут жил да, рукодельник. Столяр. Он из Поволжья был. Сын у него живет вон там на краю по той стороне.
— О! А сын кстати, не занимается резьбой случайно?

— Не знаю… Он может умеет… не знаю. А больше у нас, действительно нигде нет. Это же всё вырезать надо. Птичек этих придумал. Посмотрите как!

Некоторе время мы молчим, издали глядя на этот, довольно скромно украшенный резьбой, дом. В Костромской, Ивановской, да что там, даже Московской области он бы вообще был незаметен. Здесь же он — как Покровский собор среди саманных хижин.

— А он столяром работал? — уточняю я.
— Да, столяром был. Он вообще немец был. И сын у него по столярке. Но сын у него немножко… Ленится наверное, я не знаю…
— Немец? — мне кажется, я ослышался.

— Немец, да. Лаутеншлагер его фамилия была. — Спокойно подтверждает хозяйка.

— Иван Иванович Лаутеншлагер?! — конструирую я в голове невозможное. — Это настоящее имя?!
— Не знаю… Да наверное… Тут же как… Если б скрывал, так всё равно б узнали по месту работы. Но он давно умер… Остался Вовка его. Ну и дом-то, вон видите, брошенный. И натворили вон дорогу. Тротуары, видите вон, учудили.

Широкая и, по меркам провинции, прекрасная, дорога отделяет нас от этого дома. Она, видно, новая: может года три, вряд ли больше. Сделана неплохо: и тротуары есть, и ливневые канавы с обеих сторон. Что ж не так?
⠀
— В смысле? — говорю.

— Ну видите, — показывает она, — нарыли канав там, остановку сделали, теперь к этому дому как подъехать? Видите?

До меня доходит.
— То есть… Подождите… — Я приглядываюсь не веря своим глазам, но всё подтверждается. — У него теперь вообще заезда в дом нет?!

— Ну да! Дорогу делали и начудили нам. Бегать за их подъезд договариваться, было некому — они тогда не жили тут. Вот так и остался. А там еще и канаву сделали под самый фундамент. Это ж ужас. И остановку им сделали, а дом за остановкой, к нему теперь вообще заезд никогда не сделать. Ну и так это… У Вовки сын есть, он хотел чтобы ему этот дом был… А теперь чего? Ничего, теперь-то никак. Теперь его и не продашь, теперь только под трактор. Им теперь фигово. По-русски говоря, совсем фигово.

— Но дом красивый. — решает она, видимо закончить на позитивной ноте. — А теперь резчиков и нету. У нас был ещё один: Солнышкин Лёшка. Он вырезал тоже хорошо. Но он умер недавно, молодой парень. Ну не старый. Шестьдесят лет, или что-то такое. Ну нас губит водка. Работы нет, молодёжь спивается. И мужики спиваются. А уехать как, куда? Везде много сильно обманывают наших ребят.
— Как обманывают? — Удивляюсь я. И ловлю себя на мысли, что в нашем разговоре я только и делаю, что удивляюсь.
— А не выплачивают деньги. Так относятся. Рабодатели. Многие обижаются. А пилорамы — у нас одни пилорамы остались — пилорам мало. То они закрываются, то открываются. Лесу нет, лес вырубили, выпилили весь. И вот молодежь: чем заняться? Ну кто-то уезжает конечно. Кто-то чем-то занимается, кто может, у кого голова на месте и руки. Но больше сейчас спиваются у нас.
— А туристы не едут к вам? — спрашиваю я в надежде, со скрипом вспоминая что-то о XVII веке, городе Белом и Речи Посполитой.

— Не, — смеётся хозяйка. — Туристы пока совсем не едут. Хотя нам дали, городу, звание «Город доблестной славы», но это недавно, пока ещё не едут. А вы первый раз у нас?

— Да вот, — киваю, — только-только в город заехал!

— А, так в центре еще не были?
Я мотаю головой.

— Ну там в центре ничего, красиво, облагораживают. А тут у нас вот, видите, улица у нас, одни почти старые. Одни пожилые и старые. И помирают. Молодых вообще никого. Вон дом, хозяин уже умер, машина стоит. — Она переводит взгляд на следующий. — Сват мой, тоже недавно опустел. Ну будет сын ездить с Москвы. — Вновь перевод взгляда, еще дом. — Этот опустел. Недавно. — И опять перевод взгляда к следующему по улице дому. —  О, бабушка у нас, девяносто один год. Живёт! Следующий, — женщина подходит к дороге и поднимается на тротуар, чтобы видеть уходящие вдаль дома, — тоже бабушка живет, ну у этой внучка есть.

Затем она поворачивается ко мне, разводя руками и этим как бы давая понять, что презентацию улицы можно бы и продолжить, но ничего нового уже не будет.


— Вот дома рушатся, некому жить. Кто сюда поедет? Работы нет. Если б работа была, ехали б может быть. Не знаю, мне тут нравится. Свежий воздух, хорошо, тихо у нас.
⠀
Я только теперь замечаю, что за десять минут нашего разговора по дороге действительно проехала, кажется, одна лишь машина.
Женщина тем временем продолжает:
— Но работы нет, одни магазины. А было много организаций. Вон там на горе все организации были. Было мно-ого. Станконормаль была. Они делали какие-то для заводов железяки, вытачивали. Что-то на заказ. На конце города пустое здание теперь стоит. Озеро Балтика у нас тут кстати рядом. Сейчас оно очистилось, а раньше вонючее было…
— Почему вонючее? — снова поднимаю брови я.

— Потому что туда сбросы делали! — как само собой разумеющееся поясняет она. — Был молокозавод, туда делал сбросы. Это проблема такая была. Но мы творог, масло своё мы тут ели, сыры делали, в Москву слали. Теперь закрылся тоже молокозавод. Как Союз распался ещё, давно уж.
— Слушайте, но где-то же народ работает? Дома я видел хорошие строятся, машина вон припаркована недешёвая.

— Ну — смеётся она — машина эта в Москве живёт, это зять приехал мой. Ну есть молодые, толковые. Кто предприниматель, кто пилораму имеет свою. Это уже… знаете, откуда она появилась, это другой вопрос. Ну у кого деньги у того и лес. А у кого лес, у того и деньги. Ну вот так вот получается.

— Так это что ж, — думаю я вслух, — лес кончится и вообще всё?

— Ну не знаю… может где ещё вырастет. Садят же ж ёлки. Хотя ёлке этой расти еще девяносто лет надо или сто. Ну человеческую жизнь. Тут ёлка в основном. Иногда берёзу, но это, мне кажется со Смоленской области больше везут…
— А лес, вы не знаете ли, в основном на дрова, или как строительный?
— Как строительный. Пилорамы работают, возят доски в Москву. В Москву прут всё. Доски, брус. Иногда — где бревно даже красивое отшлифованное. Всё в Москву прут. Ну вот так мы и живём. Доживаем. Нам-то доживать, а молодым тут делать нечего, тут только спиваться…

#ВПоискахНаличников #Белый #ТверскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Вот я одна такая осталась

…Мороз, на улицах ни души.
Из просвета, слева от довольно красивого деревянного здания, к которому я нацелился, вдруг слышатся голоса, и по тропке между сугробами, широко шагая и изрядно покачиваясь, в мою сторону выдвигаются две дамы в валенках, дублёнках и больших меховых шапках. В руках первой синий пакет, увидев фотоаппарат, она загораживает им отёкшее лицо, со словами: «шоб тока рожу мою не сымай пжаста». Я без раздумий прыгаю в сугроб, давая им дорогу и в этот момент на крылечке дома показывается совсем старенькая бабушка с двумя тросточками в обеих руках. Дамы поравнявшись со мной обдают перегаром, первая, обернувшись к бабушке кричит, грозя ей кулаком, отчего пакет значительно так позвякивает:
— Это ты для меня что ль вызвала?
Бабушка смеётся в ответ:
— Да! Это чтобы тебя сфотографировать и на доску почёта!

Дама, шедшая второй не замечает остановки подруги, врезается в неё, они падают, некрасиво, вяло переругиваясь, собираются, наконец неуверенно встают, и не отряхивая снег с побелевших теперь дублёнок, ковыляют прочь. Я подхожу к бабушке, по дороге делая несколько кадров.

— Что дом такой красивый у нас, да? — улыбается она мне.
— Да! Мне очень нравится!
— Этому дому надо обиход…
— Нужен что? — Не могу разобрать я из-за капюшона, по которому третий день шуршит сухой снег.
— Да обиходить бы его надо! — повторяет она для глухих.
— Не следят за ним? — понимающе переспрашиваю я.
— Дак а кто теперь?  — разводит она руками в коричневых с узорами вязаных варежках. —  Он теперь списан.
— Как списан? — не пойму.
— Дак теперь мы за него не плотим. Списан уже и всё.
— И что, снесут? — Не могу поверить я своим ушам.

Бабушка тяжело вздыхает и начинает издалека:
— У нас в этом… в восьмидесятом году был этот… капитальный ремонт ему. А у нас тут в этом доме жил такой Борис Андреич. Он такой, спортсмен был, писатель хороший… Вот он жил… Он старожил в этом доме был. Вот так вот… Ему там и сделали доску… доску! — она показывает палочкой на мемориальную доску на стене.
— А почему доску? — уточняю я. — Он чем занимался таким?

Доску эту я конечно заприметил и раньше. Деревянная, почерневшая от влаги, она хорошо заметна на песочной стене дома. На доске — портрет человека, даже скорее всего мужчины. Однако более ничего по ней узнать к сожалению не получится.

— Дак он бегал, он бегал.. спортсмен был. И художник хороший был. И писатель. Расцветаев Борис Андреич. А потом он умер. Ну чего же – разъясняюще смотрит она, —  было годов много, вот и умер… — она замолкает и я, погружаясь в неспешный ритм её речи, с трудом уже вспоминаю о чём мы говорили всего минуту назад.

— Так а почему дом-то списан? — наконец возвращается ко мне логическое мышление.
— Дак теперь никто не ремонтирует. Вот теперь комунальники не ходят, не ремонтируют. Вот сами чего тут поделаем, так вот… и вот… Крыльцо уже туда едет, а никто не ремонтирует. Уж дверь-то подпиливаем-подпиливаем, садится… — она показывает на верхнюю часть двери крыльца, которую приходится укорачивать, чтобы она продолжала помещаться в постоянно уменьшающийся по высоте дверной проём.

— А тут у вас несколько квартир в доме? — «Дом большой, — думаю про себя, — квартир шесть тут уж наверное есть».
Бабушка чуть колеблется и после секундного раздумья отвечает:
— Здесь у нас даже… одиннадцать квартир.
— Такие небольшие квартиры? — не могу поверить.
— Дак вот я живу в угловой комнате, — берётся перечислить она, — вот тут рядом комната, потом, с той стороны комната, тоже в этом подъезде. Это у нас значит пять здесь было, пять квартир: наверху две и внизу три. Теперь никого нету. А с той стороны — вот такие выходят алкаши… — она показывает палочкой вперёд, имея в виду недавних моих знакомиц. — Там две только у нас живут, нормально-то, они живут, работают и молодые ещё. Работают! — с нажимом произносит она повторно. —  А больше никого… Кто уехал, кто не живёт здесь… Квартир много, дак никого нету.. Этот вот парень со мной жил, он в Калязине. А там вон еще у меня в колидоре еще там квартира, там пришла тоже молодая жить, а потом она замуж вышла. Пила-пила тут тоже-то, родила, живёт в Горе́ (это неподалёку). Теперь у меня тут никого уж нет, я одна. Дак холодина ведь, не топят никто-нигде.
— И не топят? — удивляюсь.
— Дак а кто? Уж не живут, дак… — бабушка смеётся над моей несообразительностью. — и не топят. Вот там в коридорчике одна топлю.
— А вы на дровах? — зачем-то уточняю я, хотя всё ж понятно…
— На дровах, на дровах. — кивает она важно.
— Тут не было отопления, да?
— Не-ет, — тянет она как-то с сочувствием к моему неведению, — тут ничо не было. Это дома старые уж надо думать. Теперь вон, которым лень, дак в кинотеатре разбирают пол, дак жгут. Пьяницы-то.
— Зачем разбирают?
— Пол. И на дрова.
— Кинотеатр не работает, да?
— Ой, давно уж не работает. Больше десяти лет. Такой хороший был… Только отремонтировали его, и много народу ходило, дети все, а потом у нас был такой врач…. Вот он здесь был как это… начальник-то этого… В общем он был председателем района. Вот он всё отхватил в свои руки и всё тут нарушил. Всё нарушил. Сам нахватался и уехал. А врач хороший был. Вот теперь всё распотрошёно, всё взломано, ремонтировать никто не ремонтирует…
— Слушайте, а водопровод-то тут есть в доме?
— Да ничего нету у нас! — уже будто бы теряя терпение отвечает эта милая бабушка. — Вон колодец, всё. Ничего нету, у нас ничего нету. Вот с колодца воду таскаем. А ещё платили сколько? Платили… Я говорю: «Зачем платить будем? С лесу дрова, вода — с колодца! А за квартиру платили!», а сейчас присылают какие-то бумаги всё… На капитальный ремонт! По четыре тысячи присылают бумагу… Кто его ремонтировать-то будет!? Когда это будет-то? Ну никто и не плотит никто, в печку эти бумажки. А куда больше-то? Присылать-то присылают, а делать-то ничего не делают. Вот — она показывает палочкой через поручень крыльца на пространство около дома — всё тут было уже, в девятом году я сама переделывала, этот… палисадник. Он уже рухнул. Вот так вот всё разбирала, да, Помог мне внук, да вот, делали с внуком. Потом приколачивала весь вот наш штакетничек. Это я весь штакетничек приколачивала одна. Так и ремонтируем — улыбается она.

— А дом красят? Я смотрю, наличники красили?
— Дак это давно и было. В восьмидесятом году, я ж говорю, ремонт капитальный был. Теперь бы наличники-то покрасить, вон они какие красивые. Старые наличинки, старинные. Теперь всё. Теперь пока не рухнет. — снова разводит она руками.
— А кто тут жил, не знаете, до революции? — на самом деле дом больше похож на доходный, чем на купеческий, но спросить никогда не помешает.
— Ой, я даже не знаю.
— Купеческий какой-нибудь дом был, нет?
— Да конечно, конечно. Этот был дом поставлен… вот видишь, лестницы какие все вырезанные…

Я заглядываю в прихожую и обнаруживаю помещение, с одной дверью на первом этаже, видно в общий коридор, и лестницей на второй. Воздух внутри ледяной и изо рта сразу начинают вылетать небольшие облачка. Стены и перила выкрашены ярко голубой краской, на перилах — точёные балясинки, а на подоконнике второго этажа над лестицей — кошка…

Бабушка следит за моим взглядом и как-то задумчиво, словно сама с собой комментирует:
— Это раньше всё было… И кошечка сидит на окошечке… Вот так, миленькой, да и живем… А сколько доживем? Уж мне уж надо умирать-бы, уж люди-то умирают молодые, а мне не знаю чего, не берет Боженька туда…
— Да и не надо значит ещё — осторожно подбадриваю я.
— Да уж я нажилась… Я всякого нажилась, всякого нажилась. С тридцатого года всё уж видала… А вы откуда… вы чего, куда? — внезапно вспоминает она, что рассказав свою историю, она ничего про меня еще не спросила.
— Хожу, — отчитываюсь — фотографирую красоту деревянную, смотрю, что еще осталось.
— Только вот и «что осталось»… — повторяет она эхом. — Ну это всё старинное… Старое.. то еще при царе-коцаре всё делано.
— Как вы сказали? — снова треклятый капюшон, не даёт мне расслышать самое интересное! — При царе…?
— При царе-косаре! — К счастью громче повторяет она. И вдруг так хорошо и по доброму улыбается, что молодеет лет на тридцать. — А так все говорят: «Это при царе-косаре ещё было всё!»…
И через несколько секунд ещё добавляет:
— А это при советской власти всё ведь было-то…

Я отхожу от крыльца, сделать ещё пару фотографий наличников, снять доску, и тотчас же вспоминаю, что ещё хотел спросить:
— А подскажите, — начинаю, — наличников на первом этаже у вас никогда не было? Или уже потом поснимали? Просто на втором этаже есть, а на первом нет…
— Там наверху жили крутые. Вот такие наличники наделали. А мы простой народ… — удивляет она меня. — у нас ничего не было.

Тут я вспоминаю, что часть Весьегонска была перенесена при постройке Рыбинского водохранилища, и, решаю заодно спросить и о нём:
— А этот дом не переносился, когда водохранилище строили?
— По-моему не переносился… по-моему тут и был… Точно я чего-то не врубалась, не знаю.. Старого-то города сколько перевезли сюда? Старый город когда затопило, вот те дома и перевезли оттуда сюда.
— Вот сюда, в эту часть?
— Да вот где-то… Теперь я не знаю, тоже я не помню, не при мне было это всё дело… Это ж до войны еще переносили.. Теперь там церковь стоит.. Церковь стоит там, на берегу на самом, вы не были там? Там кладбище то было… ой какое большое в этом в старом. А теперь там залило, его всё перенесли в другое место. Так что я не знаю… Это надо спрашивать кого-то, кто-то… кто до революции тут жил наверное… Старогородских надо…

Бабушка замолкает. Снег шуршит не переставая и мне кажется, что если остаться здесь стоять, то так вот постепенно, снежинка к снежинке засыпет сначала меня, потом крылечко, а затем весь дом скроется, как то кладбище, в шуршащей глубине…

— Вам бы — возвращает меня к реальности её тихий голос, — надо летом.. красиво… А-то у нас зимой некрасиво, всё запустили…

Я соглашаюсь. Конечно, летом здесь наверняка всё утопает в зелени. И наверняка море грибов. И дачники. И день любви и верности с фестивалем клюквы. И понятие «время» обретёт какой-то смысл… Но здесь и сейчас в это поверить почти невозможно…

— Можно, — говорю, — я вас сфотографирую напоследок?
Бабушка кивает, улыбается:
— Я вот говорю, вот такую бабку им всем сфотографировать, — говоря «им всем», бабушка поднимает одну из тросточек и указывает ей куда-то вдаль и вверх, —  показать им, значит, что во всём доме вот такая одна осталась… чтоб вот знали в каком положении теперь мы все живём…

#ВПоискахНаличников #ТверскаяОбласть #Весьегонск #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Старица, Путин и даже Трамп…


…— Здравствуйте, а вы не подскажете, этот дом каких лет примерно?
— А зачем вам?

Бабушка хоть явно и не хозяйка дома, но сидит, отдыхая, в теньке неподалёку. Чего ж, думаю, не порасспросить.

— А я просто изучаю деревянное зодчество. Резьбу.

— Ну знаете что… Я не знаю…
— Ну хоть примерно может? Сто ему лет, или больше?
— Не, да ну, нет… Наверное пятьдесят. Я хорошо помню как его строили, это в начале… Шестидесятых что ли? Или это другой?

Несколько секунд она смотрит на дом с удивлением, потом заключает:

— Да вы не слушайте меня, я всё путаю, я старая стала. Другой дом сказала. Этому может сто лет и больше, не знаю. Правда, не знаю. А вы сами не местные?
— Не, я из Подмосковья.
— Ой, далеко, деточка… И за эту чепуху надо приезжать нарисованную?
— Ну да!

— Ну плотят хоть что-нибудь? Даром же не поедешь!
— Ой, — улыбаюсь, — там сложно всё.
— Не, нехай плотят, что ты, дитёнок! Нельзя… Та раньше было в мою бытность (она произносит «у мою бытность»): работаешь туда, работаешь сюда, а всё одно плотят. Сейчас всё: сиди на месте. Неправильно Путин сделал! Он же какой пример подал? Пошел на пенсию — освободи, дай людям, чтоб люди устроились, дожили тоже до пенсии. Молодёжь… Куда им деваться бедным. Покончали и некуда…
— Это в смысле, что он разрешил работать пенсионерам? — не совсем понимаю я.
— Работают же! — негодующе взмахивает руками бабушка. — Он сам и работает! Я не работаю. Нет. А работают же. Пенсионеры работают. А я б сказала так: «Пришел срок? До свидания, дай молодым места. Что они на рынке стоят с институтами?» А что стоят? Когда что продадут, а когда не продадут. А кому покупать? Денег нет ни у кого давно. А пенсионеры места занимают.
— Ну а как им не работать? Пенсия же небольшая…
— Ну что пенсия… Да, никакая пенсия. Никакая. Минималка — попробуй прокрутись. Если б не аптека хотя бы! Аптека дорогая. Во получу пенсию, отдану за эту хату, отдану за аптеку половину, и детям — дети немалые, да у них унуки малые, надо хоть по сколько-нибудь помочь. Всё! У меня детей трое было, да Гришка помер у пятьдесят пять, не женился и мне не оставил никого. Уж я плакала-плакала, а всё радовалась, «спасибо Господи» говорила, что забрал его: он очень уж пил, уж так пил, что всё пропивал. Я с ним столько беды перевидала, не сказать… А как помер, так всё равно жалко, хоть сорок лет пил, не работал нигде, ни одного дня… А я всё при нём: младший же, кровинка… Так он при мне и жил… и помер у меня…


Она вздыхает и замолкает, погружаясь в свои думы, а палочкой рисует что-то в пыли. Я сажусь рядом, смотрю на узоры и тоже погружаюсь в какой-то транс, размышляя о том, что мы сидим рядом с таким разным багажом — две вселенные, соприкоснувшиеся на секунду. Настолько разные, что и представить невозможно…

Вдруг она оживает, словно вспомнив о чём-то и невпопад произносит:

— А сам-то! Иди, проживи на пенсию! А кто в долг даст? Кто бедный, тот бы дал — так нету, а богатый не даёт, говорит: «Надо уметь жить!»
— А вам сколько лет? — решаюсь спросить я.

— Ой, деточка, много. — Она поворачивает на меня покрытое мелкими морщинками маленькое лицо. Улыбается полупрозрачными серыми глазами. — Сколько думаешь?
— Шестьдесят уже наверное? — вру я даже быстрее, чем успеваю подумать, что надо бы сказать меньше, чем на самом деле.

Она смеётся:
— Ой, молодую из меня сделал! Больше, больше… Девяносто два.
— Ну почти угадал, — смеюсь. Я хоть и приврал, но что девять десятков перевалило, всё равно не предположил бы. — У вас глаза какие молодые!
— Одни глаза и остались, — устало отвечает она. — И то оперированные. Ничего здорового не осталось.

— Но глаза смотрят?
— Неважно. Неважно смотрят. — И, как это часто случается с пожилыми людьми, вдруг меняет тему безо всякой видимой причины. — А мне Москва не нравится. У тебя там квартира или дом?
— Квартира, но в Подмосковье правда.
— Знаешь, я квартиру называю КПЗ. А своя хатка как родная матка. Вышел — что захотел, то сделал. А это вот сейчас уже отопительный сезон давно уже обрезали, не топится у зятя у дочки квартира, они в Кировске живут. А столько принесут платить — ой-ёй-ёй! Вот сейчас им принесли четыре шестьсот! А отопительный сезон давно уже кончился! И плиту прибавь, свет прибавь, газ прибавь, это всё на пять с лишним! А пенсия одиннадцать! Да еще две добавь, да аптека, что остаётся? А что делать?

Бабушка вздыхает, отворачивается. Я не вижу, но кажется она промакивает платочком уголки глаз.

— А пусть хотя бы и так. — дрожащий её голос подтверждает мои предположения. — Пусть уже и так. Только бы не было войны, пусть уже и так. Только жалко, вас-то жалко: детей, внуков. Только б не было войны, Господи… Страшно подумать… Ведь могут же эти… Эти могут… Трамп этот, Путин. Я смотрю: «Столько лет все держались, а эти могут. Путин молодец, а как вдруг не удержится?»… Каждый день молюсь за него, чтобы хватило у него удержаться, чтоб только бы войны он не наделал…

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #Тверская область #Старица #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Владимир Иванович Быстров из Есеновичей

…В начале мая на одном из грунтовых просёлков Тверской области бью по тормозам поднимая столб пыли: не часто такое увидишь. Хотя может показалось? От неожиданности пролетаю несколько десятков лишних метров, хватаю камеру, подбегаю ближе к дому — нет, не показалось: на голубом фасаде, между аккуратных наличников резные деревянные строки Заболоцкого. «Не позволяй душе лениться… полностью!»

От таких находок перехватывает дыхание: обычно едешь искать резной дом, зная о нём заранее, или — еще проще — адрес кидает кто-нибудь со словами: «там дом удивительной красоты». Сейчас же — чистой воды удача.

Не успеваю сделать и пары кадров, как, заслышав меня, во дворе начинают заливаться лаем собаки, а ещё через секунду из калитки показывается хозяйка дома.

— Какой красивый необычный дом у вас… Что такое… Это почему так?.. — от волнения путаются мысли слова.
Хозяйка улыбается:
— Да читайте, читайте! Это Володя выдумал такое! Проходите, — она машет рукой на собак, — там они не выйдут. А собаки заорали, Володя говорит: «Там кто-то к тебе пришел!». Проходите-проходите!
— Это муж ваш, я правильно понял? Это он каждую буковку из дерева?..
— Муж мой, да. У нас ещё с той стороны… Ну потом приболел и не закончил всё это дело.
— Ну он жив, в здравии?
— Ну после инсульта еле ходит… Но ничего-ничего… Нормально! Восемьдесят один год. Замечательно!
— Ух… — Я смотрю на дом, не могу собрать воедино мысли… — а как это ему в голову такое пришло?
— А вот не знаю, — смеётся она. — не знаю, чего ему двинуло в голову. Очень долго и много вырезал-сидел…
— Я сфотографирую? — поднимая камеру, уточняю.
— Пожалуйста! — настойчиво говорит хозяйка.
Делаю ещё несколько кадров.
— К вам наверное постоянно журналисты ездят местные? И не местные!
— Да никто к нам не ездит! — со смехом отвечает она. — Какие девчонки остановятся разве, так ради интереса. Да вы пройдите ближе, не бойтесь! Этот кашалот мой не тронет!
Я подхожу к калитке, оттуда рявкает здоровый такой, не сказать, чтоб добродушного вида пёс. Обращаюсь к нему:
— Кашалот! Ты, говорят, кашалот? Ты меня не съешь?
Пёс бодает руку, требуя ласки. Чешу его за ушами, он щурится, возле ног растекается большая лужа. Хозяйка, улыбаясь понимающе, спешит объяснить:
— Он от удовольствия, паршивец. От удовольствия фонтанит. Бывает. Да вы проходите-проходите!

— А что это сверху еще написано на наличниках?
— Это «Быстров» там у нас! Это фамилия там еще написана!
И только я собираюсь распросить о мастерской, как она сама рассказывает об этом:

— В предбаннике, вы знаете, холодно. Вот так инеем покроется весь, сидит, и проволочинкой — какая-то там конструкция у него — режет. Он не лобзиком, у него проволочка, она горит и вот он ей как-то там двигает…
— Проволочка, которая горит?.. — не понимая ещё переспрашиваю я.
— Это не лобзик, как-то он там включает, у него штучка такая была, это он всё тут занимался… Не знаю, кто это ему придумал, наверное какая-то штучка такая, как он включит и пошел. Даже он многие наличники в Есено́вичах делал сам.
— А я видел! Как раз у ваших соседей я вот недавно снимал аналогичные вашим!
— А я, вы знаете, в начале он принес там, на крыльцо мне положил, я и не видела, что там Быстров написано, а потом стала их передвигать, стала их вытирать: ну он положил еще некрашенные…
— А он выреза́л по одному слову и приворачивал сразу?
— Нет, всё там лежало в кучках по порядочку. Там порядок идеальный, там всё помнится, всё знается! Мы стройкой занимались, дрова пилили: где какой у нас шуруп, где какой саморез, в какой баночке лежит. Настя говорит, если бы Володи сейчас не было, вы полдня бы собирали вещи, полдня б работали. Всё, где-что положено, где, всё на свете — он знает.
— А он давно это всё устроил?
— Ну он давно этим занимается, по жизни. Сейчас ему восемьдесят один. Так что вот такие дела.
— А что за герб у вас тут?
— Есено́вичей это герб! А там вон, видели? «Быстров Владимир Иванович и Лидия Васильевна», понимаете? — она показывает на табличку с номером дома, где под цифрой шесть буквы «ЛвВи».
— Да… Я хотел спросить как раз! — смеюсь, — Ну надо же!
— Терпения сколько надо, вы не представляете! Это ж надо сидеть вот это… каждую дырочку просверлить, потом проводок этот отсоединить, опять закрепить…
— А Владимир по работе тоже деревом занимался?

Хозяйка удивляет ответом:
— Он был учитель физики и директор школы. Дом он сам тоже строил. В 92 году начал его строить, а в 94-м мы сюда переехали. Нам там квартиру напротив школы благоустроили, ну каземат конечно. А тут сами себе хозяева́: когда вот вздумала, я затопила себе лежанку, купила дрова и думать ни о чем не надо. И я знаю, что у меня дома тепло! А там за квартиру заплатишь и… ой, что было там… каземат, я говорю. Ну я гундела-гундела, и он схватился, давай дом строить. О, котяра наш пришел. Тима! Ну покажись, красивый наш!

Кот смотрит на нас непонимающе, потом ложится аккурат посреди нарциссов.
— Ой, ну вредитель! — качает головой Лидия Васильевна, но ничего не предпринимает. — Маленький когда был, помидоры мне с окна бабахивал, рассаду. А сейчас вот тут вредит. Чеснок там посадила, всё. Приходила, лежит мой чеснок. Разрыл всё, выкинул: «Нечего мою территорию занимать».
.
Я хожу ещё вокруг, снимаю покрупнее детальки и кота.
— А вы буквы подкрашиваете? Сложно вообще ухаживать за домом?
— Нет, нормально. У нас сейчас две пенсии, нормально удаётся. Две пенсии пока у нас на двоих. Он инвалид правда, но нормально. Ничего, шмарыхает немного и слава богу.
— Ой, шмарыхает, — это что значит?
— Ну ходит так чуть-чуть…
— Вы передавайте ему пожалуйста здоровья и сил! Это не только от меня, это ему тысячи людей желают, я уверен!
— И вам мирного неба над головой! С днём победы кстати!
— Спасибо вам!

Хозяйка уходит, я ещё немного снимаю дом и за его углом напоследок обнаруживаю на стене ещё одно неизвестное мне стихотворение, которое довершает картинку:

В чем смысл жизни? А он в том,
Чтобы свой построить дом,
Сына или дочь родить.
Сад неплохо б посадить,
Людям мир, тепло нести,
Не лениться ЗОЖ вести.
Никого не огорчать,
Всех обидчиков прощать.
Каждым мигом дорожить,
Петь, смеяться и любит

#ТверскаяОбласть #Есеновичи #ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Праздничные парни

Девятое мая. В центре в Осташкове
краем глаза замечаю, что с противоположного тротуара меня разглядывают трое парней лет тридцати. Спортивные штаны, майки, пивко — всё как надо: ребята День Победы идут справлять. Подходят.

— Был бы у меня такой фотапарат, я б наверное тоже ни с кем не здоровался.
Двое других начинают ржать, я тоже, не ожидая такого, давлюсь от смеха, но тут товарищ слева добавляет:
— Был бы у меня такой, я б наверное даже и не женился!

Хорошие, думаю, такие. Пьяные, но весёлые.

— С Днём Победы, посоны — говорю и протягиваю руку.
— С Днём Победы — отзываются и жмут руку — а ты чё, домá что ль снимаешь?
— Домá — киваю.
— Это типа чтоб определить, какой следующий гореть что ль будет? — это снова первый. Я собираюсь ответить, но тот, что слева меня опережает:
— Не, Мих, если б он так мог, схера б он тада к нам приехал, его ФСБ б за границу зарядили и доплачивали бы.
— Зришь в корень — говорю — предсказывать пожары я не умею. Для музея фоткаю.

Тут вступает в разговор молчавший до сих пор товарищ справа:
— А я вам чё говорил? Он всю эту древнюю лебеду фотает: щас это модно у них, все эти наличники, сундуки, прялки-..ялки… Пошли уже, там бабы ждут.

#вПоискахНаличников #деревянноезодчество #ТверскаяОбласть #русскаяАрхитектура #Осташков #nalichniki #наличники #ставни #резьбаподереву

Космос внутри


…Долгий разговор с Марией Благовещенской погрузил меня в какое-то отрешенное состояние, и оставшиеся несколько домов улицы Бебеля я снимал уже на автомате. Машина стояла как всегда где-то далеко: я вечно её поставлю «на минуточку один дом снять» и ухожу пешком за пять кварталов. Если б не приложение на телефоне, которое рисует трек на карте — включаю его в поездках года с 2010-го, чтобы не начать снимать случайно ту улицу, где уже был — на поиски стоянки всякий раз уходили бы не минуты, а часы. Однако всё равно, пока добрался до тёплого кресла было уже семь и, с учётом непрекращающегося снегопада, света катастрофически не хватало.

Завёлся и некоторое время сидел согреваясь в салоне не включая фар и даже не решая — ехать ли в гостиницу, попытаться поснимать ещё, или направиться, как собирался раньше, в Торжок. Мыслей почти не было: снег, с полудня засыпавший город и практически лишающий возможности снимать детали резьбы, совершенно спутал планы и я злился на него, на Тверь, а больше на себя, потому что не обратил внимания на прогноз, и не поехал, например в Тулу, где сегодня солнечно и где у меня тоже конь не валялся. Такая усталость обычно накатывает на четвёртый-пятый день поездки и её легко перебороть, поскольку ты знаешь о ней заранее, но я-то выехал из дома всего четырнадцать часов назад и тут… «Стоп —  думаю, чуть не хлопая себя по лбу — было такое уже, надо поесть!» За всеми этими перемещениями я и правда как-то упустил обед. «Ну чего ж тогда удивляться упадку сил-то?» Искать едальню некогда, воспользуюсь  быстрорастворимой кашей, которую вожу как раз на такой случай. Открываю багажник и понимаю, что совершенно точно знаю, чем займусь после того, как перекушу: посредине лежит открытая пачка календарей на этот год, взятых как раз на тот случай, если я встречу людей, которым не смогу их не вручить.

Подъезжаю к дому, паркуюсь, стучусь. Мария открывает дверь так, будто бы ждала моего прихода:
— Иван, хорошо, что вы вернулись, я как раз рылась в своих бумагах и кажется нашла вам адрес дома за Волгой, который занял второе место на конкурсе, проходите.

— Мария, я прошу прощения за вторжение — проговариваю я заранее заготовленный текст, ещё не успев толком переварить сказанное ею — я хочу вам подарить календарь с наличниками! Здесь то, что удалось заснять за последние десять лет. Держите, это вам. Сейчас конечно апрель, но ещё восемь месяцев он может вам служить верой и правдой.

Она берет календарь, подносит к свету обложку, рассматривает несколько секунд.
— Иван, ну это же царский подарок, просто царский! Вы меня насмерть просто убить решили. Ведь это же… Сколько здесь труда… Это всё… Невероятно… Ну чем же мне вас… Вы проходите пожалуйста, я чайник поставила. Мне только… Я документы искала с конкурса, я же не знала, что вы так скоро вернётесь, у меня не прибрано. Проходите.

Я пытаюсь что-то возражать из вежливости, но то ли её у меня маловато, то ли желание увидеть этот дом изнутри перевешивает, как бы то ни было, через две минуты мы уже заходим в комнату. Мария наливает чай, вскипевший пока я разувался, продолжает хвалить календарь, потому что «цифры вообще не важны, он у меня ещё десять лет висеть будет», а я стою на пороге комнаты потеряв дар речи, потому что все горизонтальные поверхности в ней заполнены какими-то фантастическими и непостижимыми деревянными скульптурами, подобных которым я ничего ещё не видел. Наконец прихожу в себя и начинаю восхищаться и расспрашивать.

— Мои, мои, ну конечно, тут всё моё — Мария как будто бы даже разочарована моей бурной реакцией на увиденное, но рассказывает о них с нескрываемой гордостью, так что я списываю это на свою неискушенность в вопросах деревянных скульптур — это из корней, я раньше делала. Вот эта — она показывает на нечто, напоминающее одновременно сталактит и сталагмит, соединённые лишь тонким перешейком. — этот самый такой, будем говорить ценный. Из последних. Даже один американец ко мне пришел, его фамилия… он был редактор одной русско-американской газеты, сейчас скажу… его фамилия Хлебников. Павел. Он был редактор. Его застрелили в подъезде, он очень смелый был. Вот он сказал мне «я бы купил у вас вот этот вот сталактит».

— Ну немудрено, он действительно космический, это же очень красиво.
— А я ему говорю: я буду иметь в виду, когда у меня не будет денег, я вам продам.

Эта непостижимая женщина смеётся и я заражаюсь её оптимизмом.

— Но не продали?
— И не собиралась! — улыбается она.
— А можно я сфотографирую?
— Ну фотографируйте.

Я ковыряюсь с камерами: не планируя заходить в тепло я оставил их висящими на поясе и теперь стёкла запотели с внутренней стороны. Снимаю фильтр с объектива — к счастью оказывается, что влага на нём. Делаю несколько кадров. Мария смотрит за моими манипуляциями и продолжает рассказывать.

— Я их начала делать в сорок лет. Предлагали работы все в музей определить, а я говорю: «Я же родственникам всё отдам, а они как хотят. Вот здесь ещё, смотрите — и показывает мне ещё одну комнатку.
— Мария, но как вы начали это делать? Почему, что произошло?
— Решила, и начала просто работать.
— Какие чудесные… — я не могу подобрать подходящего слова, описывающего всё многообразие представленных форм — штуки! Почему ж вы перестали? Это же запредельно просто — превосходные степени заканчиваются и я, по-моему, уже начинаю повторяться.
— Ну я уже старая. Ну сил-то нету, а корней ещё незнамо сколько!
— А вы сами их искали?
— В лесу гуляла, да. Я сама носила их домой целые… Ну помогал муж конечно — целые сумки.
Я замечаю, что кроме скульптур на стенах висит несколько тончайшей работы деревянных мозаик и меня догоняют её слова, что всё здесь её творения.
— Ой, а это тоже ваша работа?! Как это называется?
— Это японские миниатюры.
— Ну вы даёте! Вы меня поразили до глубины души!
— Ну да?
— Да не то слово!
— Да, японские миниатюры всем нравятся. А тут корни, всё корни. — Она явно больше их ценит.

Меня корни восхищают тоже, но они столь далеки от нашего реального мира с силой тяжести и всеми этими банальными законами физики, столь фантастичны, что на их фоне миниатюры выглядят сухими иллюстрациями из учебника по геометрии и манят своей наглядной понятностью. Я иду дальше вдоль стены со скульптурами.

— Ой бабочки, вы ещё и собирали бабочек?
— Ну это я по дурости бабочек ловила, еще когда была…
— Почему?
— Потому что жалко! Зачем убивать? И так уже бабочек не осталось!

Делаю еще несколько фотографий.

— Ну всё вам показала. Ещё здесь вот, мелко конечно всё…— Мария разводит руками, и я её понимаю: каждой из этих скульптур надо бы по три кубометра воздуха с каждой стороны и киловатты света… — Всего около ста работ у меня, около ста работ. В сорок лет я начала.
— А последнюю когда сделали?
— Ну это я не помню уже сейчас. Уже тут… болезни пошли: два инфаркта было, а третий под вопросом. Так что уж какая тут работа? Ладно, не буду вас больше задерживать — она снова меняет тему резко и я понимаю: пора.
— И я не буду вас тоже тревожить. Можно я вот только общий вид сделаю?
— Пожалуйста.
— Слушайте, а что это за угол такой? Это тут туалет? — я замечаю дверную ручку на одной из сторон вдающегося в комнату параллелепипеда со шторками наверху.
— Да, это туалет. На самом деле у нас были общие коридор и кухня. Но там родные потребовали раздела и пришлось тут туалет сделать. Делили и тут и там за стеной тоже, они рядом. Ну пожалуйста фотографируйте, извините, у меня бедлам в квартире.
— Ой, да ничего подобного!
— А вот ещё дверки, все на дверки любуются! — показывает на дверцу каминной печи и я замечаю на ней буквы З.Л.Бр.У. Спрашиваю, но она не знает об их значении.

— Я топлю печку просто. У меня здесь родственники, тут рядом живут, они уезжают на дачу, а котел у нас общий, они отключают его и когда холодно, я печку топлю.
— А в этом доме было наверное несколько каминов?
— Пять. Пять печек тут. Семь комнат и пять печек. А в самой большой комнате у этой Малиновской, построена из белого кафеля печь, она так великолепно грела: две самых больших комнаты можно было через день топить и всё равно было тепло. Ну сейчас там живет другая семья, они не топят.
— А вы дровами? Или оставшимися корнями? — я смеюсь.
— Да нет — она тоже смеётся — Да у нас сломали тут дом, индусы построили слева, а обломки я попросила.
— Каменный?
— Да, желтый. Только что построили.
— А что было на этом месте?
— Ой, домушка в землю вросла и никто там уже не жил кроме крыс. Вот от неё дрова мне и отдали. Купили землю они и вот построили домину. Сам он кончил медицинский институт, врач. Но стал торговлей заниматься, вот этот дом построил и тут его живет семья и офис.

— Муж приехал ко мне из Москвы, генерал морской авиации. Генерал-майор. И приехал ко мне в дом жить сюда. Из Москвы! И ему всё тут нравилось!
— Ну еще бы! Так он Благовещенский?
— Нет, я фамилию свою не меняла, он Лукин. Генерал-майор Иван Лукин. Он во Владивостоке жил, овдовел и вот ко мне посватался.
— Вот это история…
— Ну всё вам рассказала!
— какая ж вы невероятная. — Мы доходим до двери, она открываем, окидывает меня взглядом и вдруг замечает:
— А чего у вас на голове ничего нету? Холодно же.

Я спохватываюсь, что забыл шапку, возвращаюсь, потом как-то в суете нескладно прощаюсь, и, потрясённый миром в который был на минутку приглашен, забываю даже поблагодарить за чай и выхожу на стемневшую уже окончательно улицу…

#ВПоискахНаличников #Тверь #ТверскаяОбласть #резьбаПоДереву #Наличники #nalichniki

Тверская история

«…Малиновская здесь жила в этом доме. А потом в 39-м она продала верх, низ и флигель. Флигель был строен как прачечная даже, вот так. На три части продала».
— Она из дворян была?
— Конечно, конечно.
— А как её звали неизвестно?
— Софья. Софья Малиновская. Да… И вот она продала, уехала в Петербург и конечно во время войны она там погибла в блокаду. Да… А верх потом отняли… Нам она продала нижний этаж, но такая благородная: у нас не было денег, потому что учителя были, она говорит: «Я вам оформлю и будете высылать сколько сможете» — представляете какая благородная? Ну вот посылал папа деньги, а потом вот она там умерла и до конца мы не успели…
— Даже и не успели?!
— Даже и не успели до конца расплатиться. А верх купил какой-то мужик и там открыл какую-то свою… то ли фотографию… а тогда нельзя было, нельзя.
—
Почему?
— Ну тогда ничего нельзя было, это ж советское время, а это частное предпринимательство. А он частную лавочку открыл. И его забрали и дом стал государственный. Что с ним было я не знаю, но в общем отобрали верхний этаж и он стал государственный, там сделали сначала народный суд, а потом домоуправление было.
— То есть здесь ваша семья жила, а наверху нарсуд?
— Да, а во флигеле постоянно много народу было. Там и сейчас таджики купили. Потом домоуправление съехало и сейчас стоит пустой второй этаж. Они срезали всё там: батареи, газ — всё… Стоит пустое.
— Ой, это ж плохо для деревянного дома…
— Да, там семь комнат пустые.
— И что ж второй этаж пустой, а низ жилой?
— Да, второй этаж государственный — им лестницы не подходили, они ж там крутые и кривые  — а низ частный, наш.
— Надо б вам расшириться!
— Ой, да как?
— Купить у них нельзя, у государства?
— Так на что?!
— Ну может также, потихонечку платить, пока может как с Малиновской навстречу пойдёт…
— Да ну что вы…  — смеётся — ой, да что вы! — государство только чтоб с кого бы что-нибудь собрать только, а благородства от них не жди… Не жди.

Мы молчим, апрельский снег засыпает улицу на которой кроме нас и проходящих мимо машин, которые приходится то и дело перекрикивать, никого. Время к шести, я снимаю в Твери с утра и только теперь понимаю, что это первый человек, с которым сегодня разговариваю: деревянный центр города практически безлюден, а те несколько человек, которых довелось увидеть, общались между собой на каком-то неизвестном мне южном языке.

— Я была конечно еще маленькая, знаю, что они были благородные люди, и уехали в Петербург, там у неё родня была. А чем занимались они раньше? Да чем люди раньше занимались? Да ничем они не занимались! — со смехом произносит моя новая знакомая. — Но весь дом был их, и они его по частям продали. Когда они уезжали я была совершенно маленьким ребенком.
— А её не преследовали? Ну раз она была дворянского происхождения. Как она пережила-то тридцатые годы?
— Вот я удивляюсь, что её не преследовали, потому что тут в основном отбирали дома, а у неё не отобрали.
— То есть аж до сороковых годов весь дом целиком принадлежал ей?
— Да, да-да. Вот… когда выселили этого с частной лавочкой, его выселили и поселили несколько семей — там же семь комнат наверху — работников НКВД. Жили наверху и работники НКВД, семьи их. Ну ничего такие семьи были. Нормальные.
— А когда фотографа этого выселили?
— До войны еще.

… — Тут вот эти две первых комнаты от крыльца, что с цветами, мои, а там уже другие… У меня-то окна почище, хотя они богатые, будут наверное новые окна пластиковые ставить. Хотя дом стоит на охране как памятник и сказали, ничего нельзя менять. Но он может быть всё же как-то сделает: приоткройте потом калитку, она открывается, и увидите: он пристроил уже там вход отдельный себе. А когда стали реставрировать угол, открыли доски, а там листовки закрыты были под обшивкой! Много! А он дурак нет чтоб дать нам посмотреть о чём там, он взял спалил их. Да. Хорошая женщина эта Малиновская была, благородная (когда-нибудь я привыкну к таким резким переходам в разговорах, но пока я всякий раз по несколько секунд «догоняю», теряя нить и не понимая что произошло). А какая там в Петербурге у них родня была, я не знаю, но говорили, что что-то там с декабристами связано. Даже.
— Ну это я почитаю, может где-то про это есть.
— Нет, всё кануло… Всё бесполезно…. Но вот видите, ещё даже вверху наличников поломалось там много всего. Отвалилось. Потому что жили бедно. Нужно было красить. У нас же всё дефицит был в советское время, даже краски не было. И тем более если надо покрасить, взять негде только если воруй краски.
— Ну ладно! Как воруй краски? — тут приходит моя пора смеяться.
— Только так, а больше не было где взять красок.

Она стоит на крыльце, на двух ступеньках а я рядом, на тротуаре и всё равно она чуть ниже меня. Смотрит в даль чуть насмешливо, и легко перескакивает через полвека, словно это ерунда такая.

— А между прочим конкурс был на лучшую резьбу и наш дом первое место занял. Премию дали.
— О, вот это новости! А это когда, в какие годы.
— Это может… лет… Ну уже после двухтысячного, может лет восемь тому назад. «Самая красивая резьба». Мне дали первое место. Грамоту вручили, две тыщи денег дали. Но тогда всё было почище покрашено. В общем первое место заняли, потому что очень красивая резьба, потому что другой такой больше нет. Второе место дали какой-то тоже бабушке где-то за Волгой.
— А где, не знаете? Я б нашел.
— Ой, ну может где-то лежит эта бумага, может я найду… У меня там сейчас такие завалы, не могу ничего найти. А писали, что резьбу делали мастера, которые учились ещё, ученики вроде…
Она смотрит на наличник и снова меняет тему, повинуясь одной ей ведомой цепочке мыслей:
— тут тоже отвалилось всё внизу… надо всё делать, да уж сил нету всё ремонтировать… Мне знаете сколько лет уж?
— Семьдесят? — неумело делаю я попытку комплимента.
— Восемьдесят девятый! — укоризненно смотрит на меня она.
— Ну это немного — улыбаюсь.
— Много. Много. Через полтора года девяносто. Вообще в Евангелие написано, что жизнь человеческая 70 лет, а если здоровье хорошее — 80, и это уже предел. А врачи говорят, что 120 предел человеческого организма.
— Ну значит вам еще лет двадцать как минимум.
— Ой нет, я чувствую, что мне так долго не прожить…

Мы замолкаем оба. Я — потому что не чувствую себя в праве спорить, она — по каким-то своим соображениям.

— Ну ладно я вас не буду задерживать более — поднимает она глаза.
— А можно я вас сфотографирую? — я часто спрашиваю, но разрешают редко, совсем редко. И она не исключение.
— Ой да нет, не надо!
— Ну просто вас снегом красиво так присыпало… И на фоне наличников… — я вижу, что она еще сомневается, поэтому уже поднимая камеру добавляю — А я вам покажу, и если вам не понравится, мы удалим! — затем несколько раз щелкаю затвором, присев немного, чтобы камера оказалась на уровне её глаз.

— Вот смотрите!
— Ой, я не вижу без очков…
— А я увеличу!
— Да ну страшная, ой, ой! Ну если вам надо…
— Да вы красавица, вы что наговариваете!
— Ну если вам надо оставьте…
— Спасибо! Вы знаете, я вам хочу сказать большое спасибо. Я брожу по городу целый день уж, но снег валит и никто не выходит на улицу…
— Да не стоит, не стоит. Моя фамилия очень редкая: Благовещенская. Церковная фамилия.
— А как вас зовут?
— Мария.
— А меня Иван.
— О! У меня муж Иван был. Он говорит «Иван да Марья это мы с тобой». Но тут через каждый дом Мария. Тут Марья Васильевна, Вон в том Марья Михайловна, Марья Петровна… Ой, да все…

И вдруг отчетливо поёжившись и словно бы превратившись из безымянной старушки с одной из тверских улиц в хранительницу удивительных историй Марию Благовещенскую, она, уже поворачиваясь к двери, произносит:

Ну всё, пошла я: холодно! Всего вам доброго, Иван.

#ВПоискахНаличников #Наличники #nalichniki #деревянноезодчество #резьбаподереву #Тверь #ТверскаяОбласть

Чего, и в правду, разговаривать?

…— а с какой целью у нас тут фотосъемка, можно поинтересоваться?
Я отрываю глаз от видоискателя и обнаруживаю половину дамы, вопросительно глядящую на меня из приоткрытой калитки дома.
В Москве я б возможно подумал он ей о ней «девушка», но накинутый зеленый ватник, торчащая из под цветного халата босая нога и некое подобие косынки, повязанной явно наспех, добавляют ей лет двадцать.

— Здравствуйте — говорю — наличники у вас какие интересные. Это довоенный дом, не знаете ли?
Я часто задаю этот вопрос, даже не столько для того, чтоб хоть с чего-то разговор начать, сколько для того, чтоб снять негатив, предложив человеку подумать над ответом вместо размышления о том, что вероятнее: террорист я или чёрный риэлтер.

— Это я не знаю — озвучивает через несколько секунд, женщина уже не осторожно-напуганным тоном встревоженного человека, но удивлённым вопросу, несоответствующему её представлениям о тех, что обычно задают люди, фотографирующие дома.
— Перевезли его сюда уж всяко после войны. Из деревни… в пятьдесят… пятьдесят… не помню… А сколько он там стоял вообще неизвестно.
— А из какой может помните случайно?
— Ой нет, милый. Да и тех деревень уж поди и нет давно. Но в сторону Михайловского, оттудова.
— А вы не знаете кстати случайно, зачем в пятидесятых возили в Тверь дома из окрестных деревень? Тут многие об этом говорят. Почему просто новый не построить было?
— Ой знаю, но вам бы мама это хорошо рассказала, а её нет сейчас… там что-то связано с Хрущевым: он платил вроде подъёмные молодым, кто из деревни в город переедет. Вот.
— А мама с тех пор тут и живет?
— Ну не тут, но в этом доме, да, так всю жизнь и прожила. Семьдесят пять уж лет. Только она подружке утром ещё курить ушла, а так она б хорошо рассказала… У неё там клуб по интересам, они раз в неделю собираются и смолят что самовар.
— Самовар? — смеюсь я — почему так?
— Ну курят они там. А вы эта… я чего хотела спросить… А вы чего снимаете-то?
— Наличники резные — внутренне улыбаюсь я тому, что мне не удалось увести разговор от этого вопроса.
— Наличники? — женщина не скрывает своего разочарования — а я думала дорогу строить будут.

И в следующую секунду калитка захлопывается, потому что чего ж тут ещё разговаривать…

#nalichniki #Тверь #ТверскаяОбласть #наличники_разговоры #впоискахналичников #наличники #деревянноезодчество

Про дома и их содержимое

Купеческий дом с резными наличниками. Красный Холм.…всякий раз, когда попадаю в дом к незнакомым людям, стараюсь запомнить побольше деталей, а если разрешают — фотографирую, но не чтобы потом показать, нет, в этих фотографиях, сделанных наспех, как правило ценность только как у замёток на полях: они кривые и некрасивые, но позволяют вспомнить больше, чем без них.

Но самое интересное пожалуй не снимешь никак.

В одном, довольно большом доме (мне сложно оценить, но площадь первого этажа из трёх была наверное метров сто), удивило то, что кроме действительно большой гостиной со вторым светом, все остальные комнаты были метров по 12;

В другом, совершенно другом, даже в другом регионе, доме люди живут на первом этаже круглогодично, а на втором — только летом, потому что там щели в стенах толщиной в палец. И так уже много лет;

В ещё одном прекрасном доме, в гостиной, есть стена, которую всю целиком, от пола до потолка, занимают фотографии родственников, многих из которых давно уже нет, а некоторые — только ещё жить начинают. Поскольку впечатляющей этой коллекции лет, полагаю, не меньше девяноста, то интересны там не только удивительные портреты (которых наверное под сотню), но даже и просто сами фоторамки их обрамляющие!

В другом доме, где живет невероятно плодовитый резчик, тонкой ажурной резьбой покрыты не только книжные полки, но и карнизы и двери и столы и стулья… впрочем я не уверен, что в доме вообще были деревянные предметы, которых не коснулся своим резцом мастер, хозяин этого дома.

А были ещё такие дома, в которых вроде и всё какое-то разное, иногда даже нестыкующееся меж собой, разрозненное. Но чего не коснись, о чем не спроси — ничего в этом доме ты не найдёшь простого, ничего случайного!

Спросишь невзначай вот «А что это за гитара без струн у вас?», окажется «О, это целая история была, как Лёша гитару у иранских цыган в Туле на сапоги сменял!». Или обратишь внимание на пластилиновую голову за стеклом книжной полки, а окажется, что это внучка хозяина дома лепила портрет деда, когда ей лет десять ещё было, а пейзаж вот акварельный в рамке — известнейшего художника, учителя одного из хозяев, считавшийся потерянным и купленный на авито за триста рублей…

…и так с каждым квадратным сантиметром, с каждой вещью: нет ничего, оставшегося без внимания, ничего, что не отзывалось бы у меня, случайного посетителя чувствами или воспоминаниями — у самих хозяев…

Но самое интересное, что попадая в дом, устроенный хозяевами таким образом, ты начинаешь замечать, что в этих интерьерах (какими бы разными они ни были) живут люди, нашедшие именно то ощущение жизни, тот баланс и ту неуловимую атмосферу, с которой хочется соприкасаться снова и снова…

PS2 на фото — удивительный особняк из Красного Холма в Тверской области.

#Наличники #деревянноезодчество #Русскаяархитектура #nalichniki #домцеликом #наличники_зажизнь

Две отличные новости про наличники и краудфандинг

Друзья, есть две отличные новости.

1. Допилил ролик о том как снимал наличники в Весьегонске! Вэлкам прогуляться!

2. Осталась неделя до вебинара о краудфандинге. Записываться по ссылке: https://l.planeta.ru/hafizov-fb

#наличники #наличники_видео #впоискахналичников