Дождь

…— Мама на скорой работала, вот у неё там рассказов тебе на целую книгу! Мам, расскажи!

— Чего?

— Ну как ты на скорой ездила!
— Так чего, я уж не помню теперь…

Маленькая бабушка улыбается виновато, разводит руками, но дочка не сдаётся.
— Ну как у тебя парень через забор лез…

— А, это… Ну лез… Перелезал он через железную эту, ограду… пропорол себе… Крюк у него вошел и вышел… Торопился видно очень куда-то… Перелазил через забор. Ну забор такой… — бабушка начинает говорить быстрее, видно вспоминает, — …это завод, агрегатный завод. Там не проволока колючая, это арматура. Сделана: вот тут вот кирпичи, тут столбы такие кирпичные, — она показывает перед собой, и видно хорошо помнит, как был устроен этот забор. — а между ними вот эти вот штыри, которые вот так наверху заточены и загнуты. Он хотел прыгнуть и… И вот…

Бабушка затихает, но дочка не даёт ей остановиться:

— И чего, снимали вы его с крюка?

— Нет, спиливали, вместе со штырем его везли. А потом, мы же когда на скорой помощи работаешь, привозишь в больницу, потом идет сличение диагнозов. Я диагноз поставила сразу… У  меня было сто процентов всегда… А если бы я сказала: «Ребята, пойдите, помогите, давайте, стащим его», ну я бы что, выдернула с кишками, со всем на свете, он бы не выжил, а так спасли парня, проникающее ранение просто…

Она замолкает, я, затаив дыхание, жду продолжения, и кажется, что воспоминания уже захватили её:

— У наркоманов была… Тоже страшно… Тоже страшно. Зашла, а он дверь закрыл, у него тут в углу шприцы валяются. Говорит: «Коли мне!» А мы же, — она понижает голос, поясняя видно для меня,  — мы же ходили раньше со всеми наркотиками, всё сразу с собой. Я одна поднималась.  Сейчас бригады в три человека. Сейчас они и кардиограмму и всё на свете, а тогда — соображай сама, что хочешь. Я была фельдшер первой категории, одна ездила. Соображай сама, что хочешь. И вот он, закрыл дверь, встал. А ехала, еще была скорая помощь «Победа». Она как Волга что ль. В такой мы ездили. И я его везла в такой машине рядышком.

— Куда везли? — не пойму я.
— А я договорилась с ним. Договорилась. Обманула, сказала, что у нас сейчас нету наркотиков. «Поедем в больницу. Я попрошу их и тебе сделают.» Ну мне лишь бы куда-нибудь было… В больницу отвезла. В наркологию, там сдала, там его скрутили, чего-то сделали… А как я? Ну я попробуй позвать… Да у меня и не было никакого телефона! Где его… Кому позвоню? Или приезжала,  — продолжает она, вдруг безо всякой паузы, рассказывая уже другой случай, — там с сердцем к одному. Вот то, что сильно запомнилось. Молодой, невозможный. Это… У нас там далеко… ТЭЦ у нас там есть… Ну там всё у них этсамое… На ТЭЦ район… И там дома старинные какие-то навроде черных какие-то… Ну пришла. В подъезде света нет, ничего. Говорю, Мить, проводи меня. Шофёру. Проводи меня. Он: «Щас!» Он такой, деревенский, хороший мужик. Вот. До двери проводил меня. Дверь приоткрыта. Захожу. Такой приглушенный такой свет. Тёмненький такой свет. Лежит молодой-молодой парень. Лежит. Ну всё, думала умер. Наклоняюсь к нему. А он в одних трусиках… 


Она замолкает, как будто досказав этот эпизод, но я не понимаю:

— И что, — говорю, — умер?

— Да прям, умер. — с укоризной качает она головой. — «Плохо с сердцем», — говорит. А ему женщина нужна была просто. Он уже ко мне руки… Уж я еле отговорилась…

Она машет рукой, обрывая рассказ, и снова продолжает, словно выныривая на поверхность воспоминаний.

— А в тюрьму меня вызвали, там перерезали друг друга… Там камера… Дело в том, что я например никогда не ожидала… Ну что мы по тюрьмам ходим? Прохожу я, эти стоят там, постовые. И всё. Зашли. Открыл камеру и меня туда сунул, а сам не зашел. И закрыл. А они там. Шесть или семь человек. Страшные… И сам не зашел. Я даже растерялась, не знаю за кого… Потому что из одного кровь течет, из другого, третьего… Что и как… Ну вот. Смотрю, везти надо в больницу. Зашивать. Посадила их в скорую и ещё двоих… Их зашить тоже немножко. Что я там в камере, окажу, какую помощь? Подай, говорю, там мужчине, подай ножницы, отрезать там надо. Вот он бы ножницами сунул мне в глаза и всё… а ему чего, ему всё равно помирать: там одни уркаганы сидели… Поехали. Один туда сел, в кабину, а я с двумя сзади в этот… И энтот не сел с ними, который сопровождается. Сел один в кабинку. Приехали в железнодорожную больницу… Там их зашивали…

— А про роды, про роды расскажи, мам! — требует продолжения, словно читая мои мысли, дочь.

— Ой, меня везде преследовали эти роды. — Охотно откликается она. — Вот у нас там река Сосна, ты проезжал. Забрала я по скорой роженицу, говорю: «Что ж ты дотянула-то в роддом везти?» А… не там… это в другом месте… Ну короче. Забрала её. Стали проезжать под мостом и там машины скопились. Машины скопились. А половодка была. Половодка. Не пропускают: не могут разъехаться, чтобы скорую хотя бы пропустить. Этот… Шофер-то был шпановатый у нас… и матом крыл и всё на свете. А она у меня начала рожать в машине! Ну ничего нету с собой. Тряпок хотя бы! Ничего нет. С себя халат. Разделась, с себя… Замотала в это самое… ребёнка-то этого замотала в шарф или что у меня… платок по-моему был какой-то… — она трёт переносицу вспоминая, — Не… В платок мотала в другой раз… Там знаешь кто рожал… вся горбатая женщина. И тут горб и там горб. В деревне… Это  когда я из этого самого… из училища только. А тут вот эта вот горбатая. Рожает. Горбатая. Мужик-то вёз нас на санях. Зимой было. На санях. И это наверное кило́метров восемнадцать-двадцать… Она там корячится, начала рожать. Там. На санях. Едем мы с ней, она «Ох-ах-ох» Тужится, всё! Это… там мальчик. Родила, положила эту… На мне пуховый платок был. Ну я приняла, говорю мужику «Теперь гони!» Довезла, передаю, вывалила из платка. От него пар валит!!! Мороз кругом… Вот что мне запомнилось. Пар! И запомнилось, что пупок хорошо завязан. Меня там похвалили… 

Снова взгляд её туманится, я думаю, что она прервется, но нет, почти сразу она продолжает, словно желая высказать давно рвущиеся наружу истории:
— Другой раз тоже забирала роженицу, с одного этажа спустила, а она всё уже… ну чего, постучали в первую попавшуюся дверь, чтоб простыни чё-то куда-то… Так на лестничной клетке приняла девочку. Потом в машину и… — она вдруг обрывает себя и оживляется, обращаясь к дочке, — потом, вот сколько времени прошло, потом эта женщина ко мне подошла: «Здрасьте!» А я не узнала, потом она говорит ««Внучка» ваша в медицинском техникуме учится». Я говорю «Господи!» Она значит закончила медицинский техникум, она медсестра. На медсестринском. Метр восемьдесят она! Я с ногу с её! С ногу!  Потом значит моя «внучка» стала работать в нашей поликлинике. Во второй поликлинике. Ну прихожу я к ней: уколы делает прекрасно! Прекрасно. Мне всегда не попадают в вену, а она мне уколола и взяла это самое, я потом только к ней ходила…

— Мам, ты расскажи, как ты из училища только приехала! Про тех, которые молитвы читали!

— Да это я не помню уж… Это ж сколько лет…— пытается протестовать бабушка, но тут же подхватывает, — Как послали меня под Орёл, я училище только что закончила… Это пятьдесят, где-то, второй год… Там женщина. Разродиться она не могла. И там уже монашки читают уже молитву чуть ли не. А этот дед, который отец, ну мужик… Дед-отец, кто там, не знаю, он за фельдшерицей всё-таки поехал. Он меня везет. Мне семнадцать, я — две косички тощие, метр тридцать росту, с тех пор не выросла… Он везет, говорит: «Кого везу? Ребенка! Что она понимает!» Ну пришла. Бабки там уже повитухи, уже всё… А там асфексия белая… ну пуповиной обмотан ребенок. Уже не синяя, белая… Это плохо совсем. Я подлезла, вытащила петлю с этой, с шеи, роды приняла… А ребёнок не кричит… И ничего… Я им: «Давайте мне скорее воды!» И я его как того поросёнка: в холодную воду, в горячую, в холодную, в горячую… Так они еще воду не хотели тащить мне! Читают «Отче наш», хоть ты чего им… А я никаких отчей тогда не знала и ничего не признавала… Ну откачала… Мне мужик потом этот всё надавал — она смеётся, — всё надавал! И масло, и яйца, и молока налил! И на санях… Посадил, отвёз, и там всей деревне рассказал…

— Мам, а у тебя тогда было чувство, что ты всё правильно сделала, что молодец?

— Не-а. Тогда страшно только было… У меня только было, знаешь когда «молодец»… Это у меня случай… Когда уже меня перевели… Я же поехала заведующей медпунктом. Они не имели права меня ставить до восемнадцати хотя бы лет, но не было ж никого. Вот меня привез в этот… в посёлок, как его… В  медпункт заведующей. Там санитарка у меня. Санитарка. И вот я заведующей приехала туда. А там работал фельдшером старый уже мужик. Ну что он скажет? «Не понимает! Она ничего не понимает!» И вот. И это страшное дело было. Страшное дело. Я и действительно ничего не понимала. Но у меня хотя бы теория была. Даже зрительная память. Даже всё, что я помню сразу. У меня всё это… И вот там вызывают на роды. На роды. Приехала. Всё, родила. Послед никак не выходит. Что делать? Я как эта… Как всё взяла, вспомнила всё сразу… Мужик светил мне лампою. Светил лампою, стоял. Лампой… — она смеётся, вспоминая, — Залезла, всё… Ручки маленькие у меня… И вот так: раз! — отсоединилось всё, и я вытащила. Но сколько мне это тогда стоило… Вот когда я пережила… И прям на второй, на третий день написала учительнице своей, через которую я не получила красный диплом. Одна четверка у меня. Именно по акушерству! Я написала ей письмо. Всё написала, как что. Мы потом встречались, торт «Киевский» я ей привозила… Вот тогда я пережила. Вот это мне было страшно, ужас… страшно…

Она переводит дух, я стараюсь дышать ровно и глубоко, чтоб предательски, знаю, заблестевшие глаза, не подвели меня окончательно. «Какая жизнь, — только и думаю, — какая жизнь…»

А старенькая бабушка вдруг оживляется:

— А Юрку как рожала сама? — она делает паузу и показывая на дочку поясняет, — Ей четыре с половиной, я её отправила. Сказала «Пойди к тёте там такой-то, скажи: «У мамы живот болит». Там дома́ у нас были, дом от дома и-то далеко… далековато… Она пошла играть. Подружка у неё там была. Она пришла и села играть, заигралась. А это… А я одна осталась… Беспросветное отчаяние какое-то было… Я её отправила. Тоже… четыре с половиной года, отправила одну чёрт-те куда! У меня спазмы… А мужа нет, никого нет: он уехал, сказал: «Не волнуйся, я на связи!». Каргашинова оставил тебе. Солдата. Солдат в роте, телефон у него. Я звоню этому Каргашинову. Говорю: «У меня схватки начались.» Он говорит: «Ну и что? Я тут один.» Ну солдат, чего с него… А все где-то там на сборах. А эта маленькая приходит к соседке. Ну пришла, играет. Пока та сообразила, пока спросила: «А где мама?». «А мама сказала, что у неё сильно живот болит». Та побежала. А в это время другая соседка зашла за нитками. Зашла. А там изба там у нас. Там изба с печкой. Заходит за нитками, а тут роды вовсю! Вот это всё лежит… Вместо того, чтоб чё-то как-то помочь, она вылетает и вот её потом все они смеются — с открытым ртом бежит по этой дороге и кричит: «Аааааа, Нинка там рожает». Так над ней потом ржали… И тапки в разные стороны… А я когда родила, уже пупок завязала, не помню как, не соображаю ничего… Она прибежала обратно, наклонилась и говорит: «Мальчик родился». Тут она заплакала на меня… А мне показалось дождь… Дождь идёт… 

PS Наличники эти и домик этот прекрасный — из Ельца Липецкой области.

Самый красивый дом в Ливнах

…Вышедшая из ворот дома женщина с радостью подтвердила мои опасения, что это действительно единственный резной дом в Ливнах, но обрадовала, что именно в нём жил резчик:
— Это до нас ещё, мы покупали. Дядёк какой-то вон резал… Ну обычный самый, копался-ковырялся вручную, всё сам. Потому что жена его была жива, мы у неё когда покупали, интересовались, она сказала: «у вас там всё ручное, он всё делал вручную». Вот это уж давно. Давно. — Но дом послевоенный? — Конечно! Конечно! Дом послевоенный и он всё вручную это делал.

Я отхожу на пару минут в сторонку заснять-таки резьбу, от которой отвлёкся на разговор, и оборачиваюсь к хозяйке, вспомнившей о моих словах, что прямиком отсюда я еду в Елец.

— В Ельце таких домов с наличниками вам будет особенно много! Правда, Николавна? — Даа, — густым низким голосом отвечает запирающая соседние ворота крепкая дама лет шестидесяти в джинсовых шортах, футболке, с шарманкой на плече и удочками в руке. — Особенно в засосненской части, там полно! Там они все деревянные и красивые! А у нас тут один единственный дом.
— А почему ж так вышло?
— Ну во-первых, все дома пятидесятых-шестидесятых годов, — снова басит, собирающаяся на рыбалку дама, — когда бедность была. А он до войны построен, он в тридцатом году построен. У моего дома с тридцатого года купля-продажа, значит примерно они построены одновременно.
— Так он довоенный? — Да! Конечно!
— Да? А я думала послевоенный! — вступает в разговор хозяйка дома. — Вот я, Николавна, не знала! А мы-то покупали его, как построенный в шестидесятом!
— Да хватит тебе! — только машет Николавна в ответ. — Эти два дома… был вон там, Сундуковы его получили как коммунисты. Там жил дед…
— А мне-то она плела, что её дед тут резал… — это снова хозяйка.

Николавна на это только разводит руками, улыбается и ничего не говорит. Я заражаюсь её настроением и тоже смеюсь. Посмеивается и хозяйка дома, кивая и приговаривая: «Ну понятно, ну понятно». Николавна же продолжает своим чудным грудным и громким голосом:
— Он был секретарём райкома партии. Слышишь, я объясняю, как квартиры получают… Были кулаки и их коллективизация. Кулак — что такое был кулак? Который работал, вкалывал и получал как бы больше… имея при этом как и все одну лошадь. Или ещё кулачили как? — тут она (до меня это только к концу разговора дошло) использует слово «кулачить» в значении «раскулачивать», — три чугуна имеет? Надо кулачить!… Третий вариант вот Сундуков мне сам рассказывал: он был геодезистом, то есть там по средней Азии, и он говорит: «как кулачили в средней Азии, Казахстан? Имеет пять шесть жен, значит богатый» Короче… ещё вариант…

Тут она вдруг ставит свою шарманку на землю и, улыбаясь, выдаёт наконец причину, по которой столь кратко огласила нам перечень своих примеров: — Слушайте, я так с вами на рыбалку опоздаю! Это ж долго рассказывать!

Мы вместе с хозяйкой дружно смеёмся, она говорит, чтоб я уж отпустил Николавну, но я предлагаю пройтись вместе до реки: очень уж хочется понять кто, как, и главное почему, кулачил многожённых кулаков в средней азии, она однако видно всё ж решила покинуть нас, поэтому снова вешает шарманку на плечо, оправляет ремень и напутствует меня словами:
— Ты как поедешь в Елец, поедешь по дороге, увидишь много таких домов, красивых. Город Елец, он старинный город…
Тут я перебиваю:
— Ну Ливны тоже старинный, но нет же…
Послушай! — Громко останавливает она меня, снова нетерпеливо снимает шарманку с плеча, и резко ставит её на тротуар.—  Ну понимаешь, везде что-то строют, везде была коллективизация. Ведь везде рушили церкви? — она вопросительно смотрит на меня
— Ну? — нетерпеливо киваю. — Ну почему в Ельце было 33 церкви, осталось 13…

Тут она вдруг смотрит за мою спину, на дорогу, где как раз в этот момент особенно громко ревёт какой-то двигатель, и кричит: «Служу России, мой друг! Наловил рыбы?» Я оборачиваюсь, рядом с нами паркует свой мотоцикл парень лет, наверное тридцати, тоже с рыболовными снастями за спиной. Он глушит двигатель и тогда уже тише, насколько вообще позволяет этот мощный голос, она со смехом добавляет:
— Тут молодой, красивый интересуется историями и тэдэ и тэпэ и я ему рассказываю сказки. Венского леса!
Мотоциклист никак не выдает удивления и только спрашивает:
— Валентина Николавна, ты только туда или оттуда?
— Я иду туда только. Я путешественица-лягушка! — весело объявляет она, уже заводящему мотор мотоциклисту, и продолжает про церкви:
— У нас разгромили все церкви в Ливнах! Все! А в Ельце осталось 12 штук! По всей области еще остались. Болхов вот ещё Орловской области, там тоже город церквей! Там тоже была советская власть. Значит от населений зависит это всё? От местного! А не от советской власти! От людей просто! Понятно? Всё, пока!

#ВПоискахНаличников #Ливны #ЛипецкаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Символы и завитушки…

— Мил-человек, ты что это всё окна снимаешь? Всё рисунки эти?

Женщина, торопливо повязывая платок, выходит из дома напротив, на котором нет никакой резьбы, и который — один из немногих в этом переулке — я фотографировать не стал. Спускается с крыльца и торопливо, как-то нервно, направляется прямиком ко мне. Я стараюсь улыбаться самой своей широкой улыбкой, какая только есть в арсенале:

— Их. — утвердительно киваю. — Здравствуйте!
— Ты сними их, сними, — она подходит довольно близко, я замечаю, как нервически, быстро и дёргано, перебирает она сухими пальцами, будто перетирает ими что-то невидимое, — снимай окна Лёшки этого. У их знаки, всё что ни есть, всё бесовские. Я знаю, я тебе скажу. Они тут неруси, нехристи живут, вот так! У меня вон нет ничего, посмотри, посмотри! — Она говорит это «посмотри», но никак не подкрепляет его жестами, я, тем не менее, бросаю взгляд на её дом и утверждаюсь в мысли, что говорит она именно о резьбе, потому что это единственное, чем отличается её дом от прочих. — Ничего нет у меня, нет ничего, ничего нет! — Женщина повторяется и тараторит, будто читает по написанному, не вникая, я едва поспеваю за ней. — Потому что Господь, отец наш, всё прозрачным делает, вот так. Ему это всё не надо. А что непонятно, всё от чорта этого проклятого, всё. — И добавляет некстати, бормоча уже себе под нос — Прости, Господи, душу грешную…
— А где знаки-то, какие вы имеете в виду? — Пытаюсь я уточнить.
— Везде, милок, везде. Куда ни глянь, кругом… (она оглядывается) Вон у них на окнах… ты окна снимаешь? Окна снимаешь. Я смотрю, идёт окна снимаешь. Ну всё, — поняла, — узнают наконец, что у нерусей этих, чортовы их знаки на окнах! Их Семён тоже ещё вырезал, Семён. Напиши, напиши в газету себе: я на Покров шла к ему, говорю: — сукин ты сын, — говорю, — ты бесовы символы вырезаешь, а зачем?! Он гнал меня оглоблей на улицу, сукин кот. Напиши. Так и напиши: «Оглоблей гнал, но я не причём!» Я ему больше не мать, отреклася я от него. Не мать я, — говорю, — тебе, не мать я тебе больше. Тьфу!
— А Семён — сын ваш что ли? — я хочу добавить «был», но не успеваю.
— Нет боле сына у мени, — она широко разводят руками, — был, да сплыл, ничей он теперя сын. Такого гада ещё… Да чтоб он дышал, Господь, отец наш, — она поднимает глаза и быстро крестится, — сына отдал! А он, гнида, режет эти всё свои финтифлюшки чортовы!

Я пытаюсь сообразить на какой дом показывала эта женщина, когда говорила про Семёна — узнать, что ж он такого режет — но не соображу. Ладно, думаю, зайдём с другой стороны.

— А он наличники вырезает? Это его работа, да? — смотрю на них пристальнее: наличники, как наличники. Не старые ещё. Узор этот, причём, повсюду встречается, я их собственно поэтому и снял: встречал их собратьев от Нерчинска до Весьегонска: они в качестве образца были в какой-то советской книжки, вот и распространились повсеместно.

— Я так и сказала батюшке. Что делать-то мне, что делать, повадился диавол бесовы узоры резать, Семён мой. Ну он у нас… Вы были в нашем приходе? — я качаю головой отрицательно. — Надо, надо, обязательно! Там благодать-то какая! Вы сходите, сходите! Я потому что сказала батюшке: «Отец родной, что делать мне?». Он у нас хороший человек, вы сходите обязательно. Мне батюшка говорит: «Господь, значит, путь яму укажет, молись за сына, за двоих, за себя молись и за него». Я молилась, столько слёз пролила, всё просила, чтоб у его только руки отсохли, чтоб только, значить, перестал он. Плакала, жалко же, всё свой… А что делать? Прости Господи, душу мою…

Она делает паузу, чтобы только набрать воздуха и продолжить, но я успеваю вставить вопрос:

— А он сейчас ещё вырезает?

Женщина берёт меня за рукав, и заглядывая в глаза продолжает, пока я медленно высвобождаюсь:
— Господь, отец наш, спас от греха. Всё. Как сказано: «Господь не оставит просящего…» Спас отец мой, как просила я. Всё. Как отреклася я, значить, у его дом так и сгорел. И все они там поугорели: и он, и жена эта и детки их, гадов. А потому что супротив Господа нашего пошел он, нельзя, так нельзя…

Она что-то ещё тараторит, про нехристей, про машины, которые повадились копать святую Русь, про приход, куда надо непременно зайти, но я уже почти не слушаю: мне как-то вдруг сильно захотелось уйти отсюда подальше, желательно ещё и сразу душ принять. Тут, очень кстати, звонит телефон — жена, как чувствует! И я, пользуясь предлогом, отвечаю, киваю этой женщине как бы прощаясь, и иду прочь из переулка. Через пару домов замечаю ещё один интересный дом, поднимаю камеру, чтобы снять и в этот момент слышу свист и резкий удар в шею! Сразу жжётся, и что-то песком сыплется вниз по по плечу, по руке… за полсекунды адреналин в кровь, пульс зашкаливает, хлопка не было, значит не выстрел — камень, рукой шею — чисто, саднит только, наверное ссохшийся комок земли — успеваю подумать, инстинктивно пригибаюсь, поворачиваясь боком к той стороне, прикрывая голову и пытаясь понять откуда камень, пытаясь разглядеть, что в окнах, пытаясь догнать «она — не она?», пытаясь что-то отвечать в трубку, пытаясь сообразить «Как глупо! Какого ж чёрта, что выйти сказать нельзя?!»… чувствую, что разбившийся в шею комок остался у меня в руках, понимаю, что второй вроде бы следом не летит, опускаю глаза… как вдруг серое нечто, ссыпавшееся после удара, словно оживает в моих руках, испуганно раскрываю ладонь — на землю падает и не долетает… воробей… Раправляет крылья, делает кульбит и неровно, но всё быстрее и быстрее удирает от меня набирая высоту…

Тьфу, дурак, напугал! — смеюсь я. Договариваю, кладу трубку. Вздыхаю полной грудью, оглядываюсь.

Солнце греет. Птицы поют. Вдали проезжает машина. Мужики, негромко переговариваясь, крышу перекрывают. Всё хорошо…


PS На то, чтоб забронировать футболки с наличниками, осталось три дня, если вы ещё не успели, то самое время: http://planeta.ru/campaigns/okno2018 :)
#ВПоискахНаличников #Елец #ЛипецкаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Ельца резьба кружевная

После вчерашней бурной дискуссии даже как-то странно просто рассказывать вам о детальках этого елецкого наличника)

Но я очень рад, что этот разговор состоялся, что в него было вовлечено столько людей. Потому что… знаете, лет пятнадцать назад мне попался хороший пример из тренинга «работа с возражениями».

Там была такая ситуационная вилка: заходит человек в магазин и крутит в руках шарфик, он ему нравится и покупатель задаёт вопрос о цене. Продавец отвечает «пятьсот три тысячи рублей». Тогда покупатель

А) аккуратно кладёт шарф и выходит;

Б) задаёт вопрос о причинах.

И вот тут важное: если человек ушёл, то ему всё равно, что это за шарф и почему столь велика цена. А если спросил — то (вне зависимости от своей покупательской способности) показал, что ему непонятно, интересно, удивительно… то есть ему, так или иначе, небезразлична эта вещь.

Очень было бы печально, если б ответом на вчерашнее сообщение стало индифферентное «ну что ж поделаешь». Делаю вывод, что надежда есть.

И спасибо вам друзья, что вы такие.

PS Наличник этот в центре Ельца, на Доме елецкого кружева. Достоверно не знаю, но судя по тому, что он совсем не похож на все прочие, что я успел заметить в городе, он авторский и, вероятно, годов 60-70-х двадцатого века.

#nalichniki #наличники #деревянноезодчество #резьбаподереву #елец #деталирезьбы

СохранитьСохранить

По порядку становись: Козельск, Тамбов, Казань, Елец…

Я люблю всё упорядочивать.

В детстве, родители рассказывали, лежал глядя на потолок несколько часов, считая «пистолеты» — угловые досочки, из которых состояло потолочное покрытие. Кто-то может скажет — странно для ребенка, а я думаю, как там они вообще раньше-то непосчитанные были?

С наличниками вот тоже заморочился.
В жизни-то как — существуют себе Елец, Козельск и, скажем, Тамбов с Казанью. И какой в них порядок? Разве что по алфавиту их расположить. Но этого мало, поэтому по резьбе Казань у меня лучше Тамбова, но проигрывает Ельцу, а Козельск — среди названных — проигрывает всем (хотя есть и те, кто в этом смысле проигрывает даже Козельску, хотя это вообще довольно непросто)

В каменной архитектуре — свой рейтинг: тут Казань, впереди, но Елец несомненно второй и отрыв не так уж велик (просто Казань больше). Зато в Козельске лучше дороги, а в Тамбове люди душевные: я там за одну поездку в трёх гостях побывал! Правда в Ельце-то я искал наличники минут двадцать, но и за них успел перекинуться парой слов с одной тётушкой: она оказалась на удивление осведомленной — сходу назвала самые интересные деревянные улицы и очень сокрушалась, что в этот приезд я их не сфотографирую.

Вот думаю, если сделать большую многомерную табличку и всё по порядку в ней расставить, то наконец-то будет можно передохнуть. А пока — нет-нет. Столько ещё хаоса в мире, что хоть прям спать не ложись до Нового Года.

PS Вот на фото — #Елец. Который лучше и в который я конечно вернусь за подробностями.

#Липецкаяобласть #наличники #деревянноезодчество #резьбаподереву #nalichniki #русскаяархитектура