Севский необычный

…— Да это ерунда, что ты! У нас тут дом есть, вот там — то, что надо. Вот сейчас направо пойдешь, там пойдешь до конца, потом вот так вот в переулок, потом первый дом, второй, потом маленький строится, такой там не дом, такой маленький, типа магазинчика будет, и вот рядом с ним стоит большой двухэтажный старый дом расселенный, а между домом и этим — зеленый забор, и вот за зеленым забором прямо… Не понял?
— Нет! — решительно улыбаюсь я.
Я бы и днём наверное по этому описанию не дошел бы, а сейчас по темноте — точно не рискну.

— Ну вот смотри, — берется объяснить мне ещё раз жительница Севска, обнаружившая меня минуту назад фотографирующим «слишком простую резьбу» напротив их дома, — поедешь сейчас вот по этому переулку… 
— Да ладно, чего, пошли, я тебе покажу! — включается её муж, видя моё недоумение.
— Вот точно, идите! — кивает она. — А вы чего так интересуетесь-то? Хотите себе такой сделать?
— Да нет, — говорю, — я изучаю резьбу, ищу, что где осталось…
— Ищете остатки былого великолепия? — смеётся мужчина. — Ну пойдём, пойдем. Тебя как зовут-то?
— Иваном. 

Оставив хозяйку, как она сказала «на делах», мы с ним вдвоём отходим от их дома вниз по переулку.
— А меня Слава. — Ты издалека приехал, я смотрю? Что за номер такой?
— Из Подмосковья.
— Ого! Я таких тут не видал. Это специально в такую даль Севские наличники что ль снять?
— Ну не только их, любые, какие найду.— улыбаюсь. — Слушайте, а что за дом это вообще? 
— Обыкновенный жилой дом. Он годов семидесятых. Они сами построили. Она работает врачом, а он учителем в школе. Вы только не спешите, нога болит.

Немного сбавляем темп и я только теперь замечаю, что мужчина, действительно, едва заметно прихрамывает. 
— Быстро не хожу, — говорит, — сломал. А там она… мозоли какие-то… на́росли… Так что быстро не хожу я, потихоньку… А я там полол помидоры, смотрю кто-то едет по нашей улице… Ну ты и проехал… А кто ж тебя сюда направил-то?
— Так я по всем городам подряд еду.
— Понятно. — Кивает он.

Мы выходим с ним из переулка, поворачиваем направо, пережидаем когда обгоняемый собственной музыкой раритетно промчится заниженный синий жигулёнок с неоновой подсветкой под днищем, затем по диагонали пересекаем широкую освещенную улицу, сворачиваем и упираемся в зеленые ворота, мимо которых я ходил сегодня минимум трижды, но открыть которые мне и в голову не пришло бы: ворота же, частная, вроде бы, территория!

— Ну вот уже почти пришли. — берётся Слава за створку, — это он сам-то вырезал. Ну вот сейчас посмотришь. Раньше тут у нас резного побольше было, а сейчас уже и нет… Сейчас тут евро… Вообще-то я зря евро поставил, надо было деревянные ставить…
— А почему? 
— Да мне не нравится… этот пластик… Херня всё это. И один чёрт — они пропускают воздух.

Миновав ворота мы почти сразу оказываемся перед кирпичным домом, фронтон которого словно ковром покрыт небольшими, с ладонь шириной, резными завитушками. Я аж присвистываю от удивления: для лаконичного Севска — такое обилие резьбы ну совсем нехарактерно!

— Вот он, красавец! — представляет необычный дом мой провожатый. — Тебе надо было наверное раньше приехать… А теперь снять-то его в темноте сможешь?
— Так со штатива, — объясняю, уже раскладывая своего железного друга, — чего ж не снять! Да и кто ж про него раньше знал, про этот дом?

С минуту я вожусь с настройками камеры, мужчина тем временем обходит дом справа, но там резьбы, к сожалению не оказывается: ею дом украшен только спереди.
— Красивый-красивый… — вслух рассуждает он — Работы тут дай бог! Здесь все его знают, все видели… Он сколько уже работает… Сейчас не знаю, сейчас наверное уже на пенсии, а так всю жизнь в школе… По труду, по дереву… А холодно сегодня да? Похолодало резко, словно иней уже скоро выпадет… Днём вроде ещё тепло было, а теперь уже хоть перчатки надевай. Так и зима придет… Ну что пойдём? Холодно просто. Пойдём тебя с нашими котами познакомлю. У нас их пять, сейчас все собрались уже наверняка!

PS А котов я не снял: их заставить сидеть минуту без движения мне, увы, не удалось :)

#ВПоискахНаличников #Суздаль #ВладимирскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Оглядываться гордо

Оглядываться гордо.

…когда замыкается круг и сделано всё, или даже больше, когда всё хорошее остаётся в душе, а остальное в копилке опыта, когда, на секунду оглянувшись, улыбаешься и с лёгким сердцем говоришь себе: «Вперёд!»…

#ВПоискахНаличников #Ниднябезстрочки #Злынка #БрянскаяОбласть #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #деревянноезодчество

Первый светофор и направо

…Четыре утра, на выезде из Стародуба, поднятая полосатая палочка прерывает размышления о планах на ближайшие часы. Останавливаюсь.

— Здравствуйте! Старший лейтенант ДПС Макеев, будьте добры ваши документы.

Протягиваю, он смотрит, протягивает задумчиво:
— Издалека-а… В гости?
— Нет, по работе. Деревянное зодчество края изучаю.
Лейтенант, поднимая глаза:
— В Новозыбкове, надо полагать, уже были?
— Конечно! — улыбаюсь.
— А в Десятухе?
— Где?!
— Тут деревня есть на выезде, умелец жил. Как въедете — светофор, направо и до конца.

И, возвращая документы, небрежно берёт под козырёк:
— Первый светофор, как въедете в Десятуху. Счастливого пути!

PS В связи с тем, что тур в Боровск завершился, я наконец добавил в раздел «Сувениры» сайта все футболки и свитшоты, о которых много спрашивали! Заходите себя порадовать! Nalichniki.com/suveniry

PS2 Если добавите в корзину больше одной футболки, доставка может посчитается неправильно (должно быть 300₽, вне зависимости от количества футболок), не пугайтесь, лишнее верну!)

#ВПоискахНаличников #Ниднябезстрочки #БрянскаяОбласть #Злынка #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #деревянноезодчество

Дом Владимира Акулова в Климово Брянской области

—…Ну да жил тут резчик… ну как резчик, болтун больше, дак и он уже умер годов семь. Владимир его звали. А это вже другой хозяин хату сделал, разве ж она такая была!
— А какая была?
— Как сарай. А сын яго́ — батька как подох, восемьдесят лет ему было, сын остался алкоголик, нигде не работал, пьеть и пьеть. (Она удивительно мягко произносит именно «пьеть», с мягким «т» на конце и через «е», не через «ё»).


Меня к этому дому отправляли даже и из соседних городов: слава о нём, как о восьмом чуде света разошлась далеко за пределы Брянской области, но точного адреса у меня не было, поэтому в самом Климове пришлось изрядно покружить. Единственным ориентиром были белые резные конь и дракон на голубых воротах. Кто ж знал, что ворот тех давно уж нет, а дом много лет зелёный! О резчике Владимире Акулове местные жители тоже ничего не слышали.
⠀
Однако спустя пару часов поиска позади. Я несколько минут фотографирую этот дом и, заинтересовавшись мной, из ухоженного сада по соседству выходит хозяйка: пожилая улыбающаяся женщина, привыкшая вероятно к расспросам о доме и резчике, но рассказывающая о нём совсем не то, что ожидаешь услышать.
— Ну грязные такие люди они были. Владимир такой: тут ведро туалетное стоит, тут и едить. Подбуть яму на ноги нечего было. Богатый хвалился, богатый, а как умер, так и денег нет похоронить-то. И сын яго́ такой. А теперь и этот сын было помёр. А пока жил, парень нашёлся, так он согласился ухаживать, содержать его до пожизненно. И тот ему оставил эту хату. Но она была не покрашенная, не обделанная… во таким была железом, как у гараже: ржавым накрыта. А сейчас вот это вот новый парень он её продаёть.
— А Владимир этот где-то раньше плотником работал?
— А ну нет! — женщина машет рукой, смеётся. — Он по жизни не работал. У пожарке сторожем работал, его выгнали оттуда: шланги покрал. Потом он бочки делал цебры. Ты знаешь что такое цебры? Вот такие лоханочки и ушки, и дырочки в ушках. Раньше это в деревнях коров поили. Делал продавал. Потом он взялся — его нигде не брали, тому что воруить, и языком много брешет на начальников. Потом он пошел лисички собирать. Собирал лисички и продавал, возил в Москву. Бочками. Солил грибы и возил продавать…
⠀
Я удивляюсь, что она так подробно всё знает, спрашиваю. Женщина разводит руками: «Я же живу рядом, всю подноготную знаю». Несколько минут мы стоим молча, разглядываем резьбу. Я замечаю буквы А и В на фронтоне — вероятно Акулов Владимир, решаю спросить:
— А резьбу эту уже новый хозяин сделал?
— Нет, резьба всё старая, которую ещё Владимир резал. Сашка только всё подновил, покрасил. А теперь он этот дом продаеть. Дом конечно… сам дом, вот брёвны вот, сам дом, хороший. Потому что жёнки Владимира батька был лесник и они… тогда же раньше вот… она в 73-м году построилась… раньше же дерево резали только зимой! Это теперя: постялил, купил, через два года пропадает, потому же его или весной и летом режуть, а раньше только зимой. Но дом-то сам, брёвны, хорошие, но руки надо. Там было посерёдке его такое горстекло…
— Стекло? Может оргстекло?
— Не знаю… оно называется горстекло какое-то. Ну синее, страшное такое. Рожи там всякие. Ну… некрасиво было. А он всё это ободрал там, поштукатурил, всё перяделал. А на полах был паркет. Но собаки всё поприссали, поободрали, что он его поснял. Поснял, понимаешь и полы повычистил, повымыл, покрасил… он только мусору семь грузовиков вывез отсюда…

Она оглядывает дом, отчего-то вздыхает, потом отворачивается от него махнув рукой и продолжает, словно рассказывала только что не о новом хозяине, а о Владимире, резчике, который тут жил:
—…но больше всего тут трудился этого Владимира батька покойник, резал. Это вот он всё резал резьбу. А этот только так… болтун-хвастун.
— Подождите, а картины? Вот то, что внутри я видел фотки, там картины, росписи, диваны эти под старину, паркет?
— Нет, паркет делал он, я брехать не буду, зачем мне брехать, мне какой интерес? Дак собаки ж усё угробили. Там же вот скока… семь годов его нема, дак новый хозяин сейчас сделал хорошо, а туда ж зайтить было нельзя! Туда с Белоруссии приехали люди — беха́ють к помойке к забору, я думаю, что они беха́ють? «Ой, женщина, вы нас извините, дайте нам кипятка…» — Я думаю: «На что им кипяток?». А их затошнило. «Если можно, — говорит, — пакетик чая»… ой… там зайдить нельзя было, там вот постоишь в своей одежде, домой придёшь, тебе жёнка скажет: «Иде ты был?»

— Ну сейчас там уже так-то не воняет, он убрал всё. Теперь просто хатка хорошая, приезжай-живи! Вот он сейчас и хочет продать. Картины, которые там были тоже батьки его Филиппа Артёмовича. Он маляр был, вот он и резал и рисовал тоже он. А этот всё «я, да я…». Всё сочинял, что к яму иностранцы приезжают, французы. Что дом за миллион евро хотели купить, а он отказался. А ты-то сам откуда?
— Я, — удивляюсь внезапному переходу, — из Подмосковья.
— Слышишь, тут один парень тоже так-то приехал на машине, а его, Владимира, дома не было. А я вот тут вышла, да он говорит: «Женщина, можно вас на минутку?» Я говорю: «Да?» «Вы мне не дадите передохнуть у доме, а то я вот с далека приехал, хочу поучиться резьбу эту делать». Ну и он с инструментами, со всем. Я грю: «Ну как… Ну зайди…». Я ему предло́жила чаю, говорю: «Чаю хочешь попить?» Он говорит: «Да не мешало б». Ну остановился он тут. Там вон в том доме женщина жила одинокая тоже, взяла его на квартиру. Он мне сначала говорить: «У вас нельзя квартиру снять?» Я говорю: «Не, ну у мене ж муж и дети, маленькие дети, унуки пищать…» Это щас уже нету, все повыросли, а то были унуки… Дак он остановился у женщины, на квартиру, снял. И пришёл к ему. К Владимиру. И его собаки покусали, ой, так собаки покусали…. И он так вот шёл: «Я ж не знал, что столько собак». А это сейчас калитку новый хозяин закрывает, а то ж она не закрывалась: тут и пьяницы все ходили, бабы-алкашки, все… Вот… И он учил его резать. Дык он уже умел этот мужчина резать, резал, а тот продавал и ему ни копейки не давал, сам всё пропивал. И ещё потом надумал, все инструменты яго́ покрал этот Владимир. Обокрал его полностью. Мужик уезжал тоже… работал он учителем где-то, уезжал, дак даже повдоль дороги не пошёл: пошёл по кругом, чтоб яго́ не видеть… нехороший человек был… нехороший конечно… руками кое-что он умел делать конечно, я говорить не буду, но сам он по натуре, не человек. Был. Уже нет яго́ семь годов…

⠀
Я отхожу в сторонку, делаю еще несколько фотографий.
— А ты кстати можешь позвонить хозяину, чтоб посмотреть, телефон есть яго́, не знаю подъедеть он… Только в серёдке там резного ничего нету. Покрашенные полы и стены шпаклёвкою помазанные. У спальне была женщина голая нарисованная такая над кроватью. Это рисовал Володя. А сейчас там ничего нету. Абсолютно ничего. Так что с улицы посмотри, а в хате там ничего нету… Там же зайдить нельзя было, там же всё провоняло и он всё убрал. Семнадцать собак у яго́ было. Курей крали. Моих покрали, соседских покрали и тут, куда забехають, туда крадуть. Кормить не хотел он. А когда он помёр, как рукою смыло их. Разошлися куда-то, есть-то надо. Он один жил-то. А сын жил у хатке маленькой, а потом ту хатку забрали у него за алименты, он сюда перебрался, так и тоже скоро помёр. Так никого их и не осталося. Батька его говорил: «Дожил я до хорошей пенсии», как ему восемьдесят сравнялось. И не удалось: один раз получил и умер. Обпился.
PS Фотографии, сделанные при жизни Владимира Филипповича, отсюда: https://sites.google.com/site/mikheevgennady/pisma-iz-glubinki/pisma-iz-glubinki-9/klimovo

#ВПоискахНаличников #БрянскаяОбласть #Климово #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Внук резчика Фёдора Силина


…Подходить к двери чужого дома, даже зная, что живёт там внук резчика, не самое моё любимое занятие. Так и представляю себе картину: наварил себе человек борща, книжку любимую достал или железную дорогу там разложил: деревья изо мха собрался делать — не знаю же я, какое у него хобби в конце концов, — и тут, вот-те здрасьте: мы из Москвов, знаете ли семьсот вёрст проехали, хотим узнать про вашего деда. Всё откладывай, беги встречай дорогих гостей. Да «на хрена мне ваши Канары, я бельё замочила!» 

Так думаю я примерно каждый раз, когда звоню или стучу в чужие ворота. И вместе со страстным желанием пообщаться, прикоснуться к чужой жизни, такой далёкой и удивительной, я одновременно втайне надеюсь, что дома никого не застану и можно будет снова сесть в свою родную машинку-норку и долго-долго ни с кем не разговаривать…

По ту сторону, однако явственное было слышно движение, и через некоторое из калитки показался мужчина. Я отрекомендовался, вручил календарь и уже через пять минут  мы разговаривали о резчике Фёдоре Силине с его внуком Александром Яковлевичем.

— А правда ли говорят, — спрашиваю я о самом, как мне в тот момент кажется, важном, — что именно он украшал здание администрации Злынки?

— Участвовал, да. Он участвовал. Там очень много работало людей. А дед же мой был каменщик.

— Каменщик?! — недоумеваю.
— Каменщик, конечно. Злынка — это каменщики были.
— Но тут такая деревянная резьба невероятная…
— Да-да… ну это уже некоторые… десяток наверное человек, которые занимались в основнам таким. А остальные просто резали. Потому что такого огромного количества вырезок вручную одному, как говорится, тяжело. Поэтому раздавали людям и люди резали.

— То есть, — уточняю я, — эти десять резчиков придумывали рисунок и раздавали всем остальным, чтоб те просто детальки вырезали?

Александр Яковлевич кивает:

— Когда каменщики приезжали на зимний сезон – они ж не работали зимой, они летом работали: ездили от Варшавы до, как он говорил, Омска-Томска. Так что… А зимой, как говорится «кто-чем». Кто вообще… на боку лежал… (смеётся) Но большинство конечно занимались. Ну вот тем, что в то же время и вот эти вырезки резали…

— А сколько дед сделал наличников не знаете? Мне кажется его работ полгорода здесь.

— Да не его только. Раньше как говорится, все вот эти плотники, которые, как говорится, делали дома, они и наличники делали. 

— То есть не то, чтоб столяры отдельно?
— Нет, это просто плотник, он делал допустим сруб, делал отделку… И большинство из них и наличники эти делали. Вот эти вот, третий дом, вот посмотрите: там три наличника одни, это дедовы точно. А вот крайний с этой стороны, это уже делался намного позже, это уже совершенно другой. Там вроде такие же, но грубее будто бы, проще. Да что далеко ходить, пойдёмте.

Мы заходим в ограду: возле дома роскошный розовый куст, ростом с меня, аромат во дворе такой, что был бы я пчелой, уже наверное потерял бы сознание от удовольствия. Александр Яковлевич показывает мне три наличника тонкой работы и один, вырезанный, очевидно, по тем же лекалам, но какой-то менее умелый, что ли. Это — говорит он показывая на первые три — дедовы, а это я вырезал еще лет в двенадцать. Ну как смог, — смеётся.

— А расскажите, — прошу — про лекала. Дед делал один какой-то вид наличника?
— Нет, почему? В зависимости от дома: меньше-больше, ну и резьба разная… Допустим если вот расстояние над окном позволяет более-менее — один, а нет — так другой… После войны люди, знаете, тяжело  жили. Наличники дешево стоили в то время, потому что люди все были бедные… как говорится поголовно. Не могли много платить, поэтому не выгодно было делать, потому что работы много, а денег… если запросишь много, значит не будут заказывать, понимаете в чем дело…

Помолчали. В такие минуты очень остро вдруг проступают звуки, которых будто бы и не было раньше: ветер, мотор какой-то низко гудит, пчёлы вокруг куста, женские голоса на границе слышимости… Александр Яковлевич задумчиво и как-то со вздохом произнёс: «Никуда не денешься…». 

— А этот у вас наличник, дед уже после войны делал? — прерываю я поток мыслей, уносящих куда-то в далёкое, и такое непростое прошлое. — Я просто встречал такие же наличники, но ставни там на кованых петлях, дореволюционные вроде… 

— Да… Может быть… Раньше как было: как говорится, самая последняя старуха — бедняк — и тот хотел быть хоть немножко чтоб красиво… Вот вы сейчас администрацию уже видели, музыкальную школу. Еще милиция, и лесхоз… ну, лесничество… — он перечисляет все сохранившиеся в городе деревянные особняки.

— Мне кажется тут заповедник надо открывать! — пытаюсь шутить я.
— Не-е… Скоро уже этому заповеднику… —  Александр Яковлевич ухмыляется, имея видно в виду, что заповеднику этому скоро конец придёт…

— Говорят, книга какая-то есть, вы не знаете? Мне женщина вот сказала: «приезжали люди из Брянска, показывали книгу, где есть мой дом»
— Да, есть местная… краевед местный написал, но он не про это писал… В библиотеку можно зайти в нашу, там… Городков по-моему… Архитектор. Тут еще много домиков таких, Можно по той стороне улицы пройти, за аптекой туда дальше. Там есть дом… Вот вы еще не застали… Там через дом был дедов подта́шек над этим… над калиткой, над лавочкой..

— Что там было?
— Подта́шек. Ну это, как говорится…— он вопросительно смотрит на меня, но я впервые сталкиваюсь с этим словом. — Навес, чтобы, как говорится, дождь, вот это всё… Балдахин такой деревянный. Был ещё над управлением сельского хозяйства такой же примерно. Был ещё один по той стороне… Не знаю, сохранился он или нет…

— А вот кстати — вспоминаю — там, на той стороне ворота такие солидные, не знаете это каких лет?

— Вот там? (показывает) Это дедова работа. Они у меня были такие же. Я потом переделал. Они узкие, под лошадь были, два с чем-то метра. Два десять что-то. 

— Машина не проходит?
— Да ну, куда там! Они старинные были сделаны, под лошадь. В Злынке две-три машины же было. В моем детстве во всяком случае…

— Скажите, а как тут уцелело так много деревянных домов? Тут вообще бои были?
— Какие тут бои… Ну здесь… пали́ли. Палили, да… Ходили палили. И ещё не известно кто пали́л. То ли, может быть, мародеры, чтоб скрыть свои следы, то ли немцы… Почему вот город был запален именно с вот этого дома, с нашего?

— Почему?
— Дак, вот именно, почему?! Не с края, а именно с этого дома, в середине. А ветер был южный и он пошел отсюда, и остановился там, на последнем доме. И все эти домики, всё это выгорело. А остался только крайний дом. А все эти дома выгорели. А кто? Людей-то здесь не было, люди все ушли в лес. Когда немцы объявили, что сбор, что будем отходить, люди естественно все ушли в лес. Как говорится забрали, что смогли унести. У кого корова была — коровы у многих были — корову за рога, да и увели в лес. И неделю, по-мойму, люди жили в лесу. Так что мародёрам было разгуляться где. Кто его знает.
— А деду сколько лет было во время войны?
— Где-то под семьдесят.  Отца моего в 41-м не забрали (тоже чего не забрали, непонятно)… В 43-м они от немцев у баб под юбками прятались. Потом забрали, как говорится, когда наши пришли, не обмундировали и в бой. Освободили же 26-го сентября город, а в октябре их уже кинули под Гомелем в бой, в начале октября. Ну их всех там… Почти всех… Единицы только вернулись, почти все легли. А про отца тогда получили, что без вести пропал. Но потом когда людей — кое-кто вернулся — спрашивали, говорили, что отец был ранен в левую сторону: рука болталась, а он еще бежит вперед, кричит. Ну это… в агонии… Ну потом упал… Ну а коль не обмундировали, так может быть где-то, как говорится, так и похоронили. А если только ранен был — рука почему болталась рука на ниточке? — значит где-то тут, слева был ранен… А обычно в левой стороне документы… Может быть даже, как говорится, и так получилось, что и документов нет… В общем, короче говоря, не известно что, где и как. Не вернулся и всё. Это где-то потом сообщили, что, мол, был ранен, в бою где-то, то ли 12 октября. А куда уже делся раненый, неизвестно. Может не довезли, может ранен так был, что не довезли… В общем война есть война…

Внук резчика рассказывает это так буднично, без поволоки в глазах, без взгляда устремлённого вдаль, совершенно просто, тем же тоном, которым рассказывал мне пять минут назад, как найти лесхоз: «Там направо, до улицы Карла Маркса и найдёшь»… Трудно поверить, что отец только и успел маленького Александра разве что на руках подержать…

— А вы в 42-м родились?
— Официально в 43-м, ну а неофициально в 42-м. Так что вот так… Знаете, как говорится, оно раньше было принято так: мужиков записывать немножко позже. Уже ж ещё в царское время было введена общая мобилизация. А служба-то была тяжелая, даже уже в последнее время: там двенадцать лет, потом семь лет… А служба тяжелая. А поэтому всегда старались, чтоб идти туда на службу более уже возмужавшими. Это сейчас вон, пацанов восемнадцати лет забирают. Ну что с них получается? Год он там служит. Что с ним получается? Дети ж еще! Самые обыкновенные дети. Ну и где-то я уже вот такую мысль прочитал, что забирают потому, что они еще не понимают смысла, у них страха нет перед… Еще не понимают, что такое «можно умереть»… так что у них страха нет. Даже после войны в 19 забирали!

Александр Яковлевич шумно вздыхает, протягивет мне свою широкую сухую руку, крепко жмёт.

— Так, ну ладно… Заболтал я вас…
— Да ну что вы… Спасибо вам, что вы бережете эту память, это сокровище…
— Так как говорится, это моё, никуда не денешься, надо беречь. Когда меня не будет, кто его знает, Есть конечно пара ребят занимается, но… мало… мало…

Друзья, если вы любите резные наличники, если вам по душе деревянное зодчество и вам тоже бы хотелось найти способ сохранить это в будущем, заходите в по ссылке https://planeta.ru/campaigns/okno2018  — там я собираю деньги на тираж футболок с наличниками, потому что верю, что это сможет подстегнуть интерес к ним.
Там же можно поддержать проект и просто так.

Спасибо вам!

#ВПоискахНаличников #Злынка #БрянскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Унук старого мастера

В Злынке — одном из самых красивых, в смысле деревянного зодчества, городков — разговорился я с бабушкой, сидящей на скамеечке под навесом, спиной к своему дому. Заборы перед домом тут не приняты: дома все стоят в одну линию, фасадами на улицу и отделяет их от дороги только полоска земли, метров пять-семь шириной, да несколько яблон, вишен, а то и просто невесть зачем вкопанные в землю до половины покрышки. Бабушка тут видимо часто сидит: над головой (наверное внуки)  соорудили навес, чтоб тень постоянная была; на коленках, привычно развалился кот.

Дом, выясняется, дореволюционный, года постройки она не знает, но — что случается гораздо реже — она называет фамилию мастера:

— Силин. Был такой, он резал их. Он много тут вырезал.
— Силин? А как его звали?
— Силин Федор… Отчество забыла. Это он тут жил. — она неопределенно показывает рукой и я делаю вывод, что «тут» — это не в смысле в этом доме, а вообще в Злынке. Она продолжает — И там (показывает на третий дом слева) живёть сейчас его унук. И он и сейчас живёть. Но он по другому занимается…

Внук, думаю, это прекрасно! Даже не знаю чему больше радуюсь: что внука расспросить можно будет, или тому, как она мягко произносит это «унук»…

— А это после войны он наличники делал, или когда вернулся, может вы знаете?
— Нет, они уже были. Это раньше. Вы знаете, он старый уже был, он на войну не ходил. Он старенький тогда был. Он уж старенький был. Это он всё ра-а-аньше резал. Тогда ещё. Очень много его вырезов по этой вот улице, потом, администрация наша старинная.
— Это его?! — удивляюсь я. Там столько резьбы, что одному там за всю жизнь наверное не справиться.
— По-мойму его. Он очень много занимался. По-мойму, это его, да, он очень много занимался.
— А ученики были ли у него, не знаете часом?
— Тогда не знаю. Вот не знаю. Сейчас больше нету никого. Он уже старенький был, редко когда занимался, больше рассказывал. Такой был… Сосед наш был.

Кот спрыгивает с её колен, идёт ко мне, трётся о ботинки. Я сажусь на корточки, он тотчас запрыгивает на колени, подставляет голову, ластится. По сравнению с нашим домашним мне он кажется таким маленьким. Котёнок прям.

— А у него тут мастерская была? — спрашиваю, наглаживая кота.
— Он дома делал всё. Да, дома делал. Хочите — зайдите, это унук его. — Бабушка улыбается глядя на разомлевшего своего кота, показывает на дом Силиных. — Он такой хороший. Поинтересуйтесь, може он больше знаить, откуда я-то всё?…. Но он немножко моложе меня, лет на восемь.
— Это внук Фёдора Силина? А он-то сам когда умер?
— Ну… я уж и не помню… Он уже давно помёр. Давно-о.

Кот неожиданно бодает меня, давая понять, что, мол, хватит, прикусывает легонько руку, спрыгивает на землю. Пару раз ещё трётся ушами о берцы и возвращается к хозяйке.

— А приезжали уже несколько раз фотографировали нас тут. И мне приносили, показывали: книга вышла, с этими вот вырезами, и мой дом сфотографирован. И я спрашиваю: «Откуда вы?» — «С Брянска.» А вы откуда?
— А я из Подмосковья.

— А, вы из Подмосковья. А то с Брянска. И они фотографировали. И потом тут один, у нас есть врач, он живёть в Выгоничах. И приносил мене книгу. Книжечка сделана, ну небольшая. Книжка. У переплёте. И там вся вот эта вот злынковская резьба есть и мне приносил, говорит: «Хочешь посмотреть на свой дом?». —  Я говорю: «Хочу». — «Посмотри» — говорит.
— Здорово как! Надо б мне её найти! А как называлась-то не помните случайно?
— Книга? Нет, не знаю… Он развернул, просто мне показал. Я обрадовалась: шутка нешто, дом свой в книге увидать! Насмотреться не могла, а название даже не спросила… Смотрела всё дом свой. Он так просто мне разворот показал: «Посмотри»… Ведь всё одно развалится однажды, уж этого-то нет давно, унуку его семьдесять лет отроду, а книга-то она всё подольше будет.

И словно бы напутствуя меня, она ещё раз показала на третий дом слева:
— Ну вы идите, идите, може он дома. Ему приятно будет.

#ВпоискахНаличников #ДеревянноеЗодчество #nalichniki #наличники #Злынка #БрянскаяОбласть #деревянноезодчество #домоваярезьба #window #русскаяархитектура #wooden  #architecture #archimasters #sojanelas  #oldrussianhouse  #oldhouse  #ornate  #wonderfulwindows #russianarchitecture #woodcarving #oldbuilding #thebest_windowsdoors  #russia #архитектура #порусски #фотодляроссии #путешествия

Перекрестила…

…— С Москвы? И что, фотографируете дома только деревянные? А церковь нашу? У нас же тут живая история!

— А что за история?

— Ну тут так не расскажешь… Там какая-то была… давно ещё, что пригласили они настоятеля то ли чеха, то ли с Польши… И оттуда ещё, с той поры пошло… он то ли католик, то ли как-то вот так. У их тогда засорилось церковное вероисповедание тем, что он привнёс. И они самостоятельные… Это трудно объяснить… Они не подчиняются епархии, храм сами содержат, это тяжело. Вот пример: тех, кто крестился в этой церкви перекрещивают в православие полным чином. То есть как будто бы ты и не крещен совсем. У меня подруга была в детстве бабушкой в этой церкви покрещена, а ходила в православную церковь, и я с ней — она к причастию ходила. А потом (тут женщина делает драматическую паузу и переходит на громкий шепот) она не смогла в церковь зайти! Настал какой-то момент, она говорит: «Лена, что такое, я хожу, говорит, в эту церковь, а теперь не могу внутрь зайти, ты зайди к батюшке спроси, что со мной». Я подошла, говорю, батюшка, так и так, он говорит, пусть приходит покается. И пошел, больше ничего не мне не сказал. Я ей рассказала, потом недели не прошло, она звонит, говорит: «Будешь моей крёстной?». Я кричу: «ты что, некрещёная? А как же к причастию мы ходили? Это ж грех!» Она говорит: «Я крещёная — говорит, — но в нашем храме» — ну в этом значит. И она попросила присутствовать при крещении, её крестили полным чином. И брат её перекрещивался, но раньше ещё. Так вот им трудно содержать церковь, а приход у них малюсенький, денег наверное мало дают. И лет пятнадцать назад или немного больше, у меня ещё муж жив был, они обратились чтобы присоединиться  — ну эти старообрядцы и те старообрядцы — к другим. И им пришлось писать письмо прямо вселенскому патриарху… И им оттуда пришло — это у меня там знакомая есть, не знаю, может сейчас на пенсию вышла, мне тогда рассказывала. И они получили отказ. И им было объяснено, что это потому, что в такое-то время, тогда-то тогда-то, вами был приглашен священник, то ли католик, что-то так — уже много лет прошло, я и забыла — то есть, вот так вот, что им всем кто в эту церковь ходит, надо перекрещиваться в православие.

— И как они? Перекрестились все?

— Да как? К ним уже совсем мало, человек пятнадцать-двадцать ходит старушек. Ну как их? Но вот сейчас они купола переделывают. Крест поставили позолоченный… или золотой, я не знаю, он так сияет на солнце, очень красиво, они там маковку переделывают. Ну и внутрь наверное запустят, спросите. Она деревянная, вам это всё интересней должно быть. Я-то внутри ни разу не была ни в этой ни в той, потому что я-то православная, я в старообрядческую церковь заходить как бы и не хочу. Вот. Хотя был вселенский собор несколько лет назад, и на этом вселенском соборе было расторжение… когда старообрядцы при Никоновской реформе осердились и отделились, им что-то не так показалось… и вот эту распрю, многовековую, наверное она 1536-го какого-то года, может так… её посчитали как бы не бывшей. То есть примирение между православной и старообрядческой произошло. Юридическое примирение. Но всё равно… у меня внук был покрещен в старообрядческой церкви, потому что зять был старообрядец и когда там проблема с внуком возникла — маленький ещё был, год ему был что-то — что надо было ночь ему дать святой воды. Я конечно ночью ему святой воды дала ему: ну ему плохо было. Чудеса какие-то начали твориться, а ночью никуда не побежишь! А утром я побежала к священнику, а он говорит Лена! По закону ты не имеешь право дать ему даже святой воды! Потому что он старообрядец! У них не полное крещение против нашего: меньше молитв, меньше образов, только миропомазанье общее. Я говорю: «Батюшка не уходите, я сейчас его принесу». Я вот так его сгребла, мы прочитали… как бы закончили крещение, прочитали молитвы и присоединили его к православию.

— А зять вам что на это сказал? — я уже представляю реакцию сурового старовера и разрыв отношений с бабушкой.
— Да вы что, ему я ничего не сказала! Молчу… А потом, вы знаете, приходит дочь примерно через месяц, говорит: «Мам, ты что Матвея крестила?». А я так смотрю, не пойму, говорю: «А что, заметно?». Она говорит: «Мам, ты представляешь, совсем другой ребёнок стал!» Я говорю «А что Серёжа?». «Молчит и улыбается». Всё, мне это прошло. Теперь у меня все православные в семье. Так что много тут интересного… И вот вас так вот носит по городам страны? За свой интерес?
— Да — улыбаюсь я.
— Несколько лет назад тоже фотографировали мой дом. Но было три человека. Мужчина в годах, женщина в годах, и с ними кто-то… молоденькая девчонка. Мы с ними тоже так посудачили, но не так глубоко как с вами. А что у нас ещё в городе? Что бы вам…

— А вот говорят книжка кстати выходила про деревянное зодчество Новозыбковского края, может вы слышали?

— Вы знаете, я держала в руках книгу и читала, какая-то книга большого размера такого, толстая, ещё с ятями, наверное до революции вероятно написана, ещё в те времена. В ней было описание всех церквей Брянской области. Фотографии, церкви, очень много картинок, так мне понравилось, я читала с удовольствием. И вот эта церковь, которая там, Чудо-Михайловская церковь, которая вот там, я читала, что там самый красивый в области иконостас! Иконостас у нас чудесный! Вы ещё не заходили?

— Нет, ещё не успел пока.

— Тогда поспешите, они до четырёх кажется. Я вас не буду задерживать, только ради него в наш город люди приезжают, поспешите!

#вПоискахНаличников #деревянноезодчество #БрянскаяОбласть #русскаяАрхитектура #Новозыбков

Оторвались мы от земли…

Фрагмент домовой резьбы НовозыбковаВ конце июня в Новозыбкове, уже на исходе, дня фотографирую каменный особняк. Наличников на нём уже нет, но фрагменты очелий еще видны под крышей. Заинтересовавшись процессом выглядывает хозяйка, лет, наверное, семидесяти и мы с ней так — она в окне, я на тротуаре около — и знакомимся. Я протягиваю ей открытку с тремя фотографиями наличников, рассказываю:

— вот тут кот, который на окошке, он из Иванова, а эта бабушка — это наличник в Любиме Ярославской области. С бабушкой этой такая история была: лето, жарко, я мимо пробегаю, вижу — бабушка в окошке сидит, пишет что-то. Окно значит открыто, стол прямо у окна стоиь. Я ей, ну когда ближе подошел: «Извините, а можно я вас сфотографирую?»  А она так: «Ой, нет-нет, я же страшная, не надо!» А я смеюсь, говорю: «Да вы что, вы просто красавица в окошке и дом у вас такой прямо теремок! — А там на самом деле и дом весь резной, и она такая хорошая в нём была, ну загляденье! Ну она значит послушала меня и говорит так серьёзно: «Подождите, я сейчас вернусь». И исчезла куда-то минуты на три. Потом возвращается, вижу — платочком волосы повязала, совсем такая стала бабушка-бабушка… в окне так появилась и рукой мне машет: «Вот теперь — давай!» Вот тут-то я её и сфотографировал!

Посмеялись. Немного поговорили обо всём и ни о чём: про храм деревянный, что восстанавливают рядом как-то не так, про то, что шумно тут по вечерам, потому что народ в парк идёт ночью и назад под утро… А потом вдруг как-то сам собой разговор вернулся к той бабушке.

— Эх, вот если б не эти белые платочки, то кто б эту Россию и поднял? И в войну и всюду, всё держится на женщинах… Вы знаете, они такие вытяжные… поколение наших бабушек… Они ведь так много пережили! И голодовки и революции, и всё, что угодно! Вдовами пооставались, с детьми после замуж не выходили. И жили! Вы знаете что? Восемьдесят шесть, девяносто четыре! Несмотря ни на Чернобыль, несмотря на голодовки, несмотря на то что у моих бабушек в деревне по сорок соток земли! Вот двадцать соток сеет картошки, двадцать соток сеет зерновых. И она одна жнет вручную! Я прибегу к ней на Мамай пять километров: «Бабушка, давай я тебе помогу!» Вот она мне серп даст, я ей там — сколько уж мне по силам, лет четырнадцать было — вот я ей уже помогу жать, помогу…

А вот у нас, вы знаете, я помню как построили первый кирпичный дом. Государственный. Еще двухэтажный был. Потом первая пятиэтажка. Мы ходили смотреть. К нам в десятый класс пришел мальчик, которые в этой пятиэтажке получили квартиру. Значит ближе к школе. И вот, вы знаете что: когда не пойду по делам в город, всегда его встречу, болтается: мама на работе, папа на работе. Он болтается по городу! И вот мне кажется, всвязи с этими пятиэтажками и выросло поколение диванных мужчин. Диванные мужчины! Они знали — пришел с работы домой, сел на диван, тогда еще и телевизоров даже не было, делать ничего не надо. У этих диванных мужчин, которые молотка не умели в руках держать, гвоздь забить не умели, не умели в водопроводе прокладку в кране изменить — пустяк такой совсем, в кране водопроводном — у них конечно сейчас выросло поколение таких же детей. Сейчас молодёжь ничего не умеет. Мы с мужем квартиру получили, а я вообще-то от земли и муж у меня из деревни, из деревенской интеллигенции, но он умел всё делать. Вот у меня пять детей: четверо сыновей и дочь. У меня сыновья, вы знаете, просто талантливые. Они всё делают. Всё, что надо построить. Они бы если бы сбились в бригаду, вы знаете что, они бы город застроили! Один шофер классный, один по древесине, и кирпич… Они дом построить могут! Один портной — технолог швейного производства. И костюм пошьёт и всё, что угодно! Это потому всё, что мы на земле жили! 

Вот в нашем доме — он принадлежал одному человеку, это был ювелир города — у него было шестеро детей. И у меня была старушка которая в этот дом девочкой бегала — бельё полоскать брали, и на озере полоскали. Им копейки какие-то дадут, они бельё несут полоскать, потом возвращают. А как иначе, есть когда нечего было? Подрабатывали так. Она: «Олечка, у неё же на шесть детей — то есть у жены ювелира — у неё была нянька, была горничная, была кухарка, и был еще мужик для дворовой работы! А ты одна на пятерых детей!» — она меня так жалела, так жалела! Но мои дети росли ногами на земле! А теперь что? Все мы оторваны… Нет, это не хорошо, когда люди от земли отрываются… 


Она замолкает, смотрит куда-то вдаль, я тоже ничего не говорю. Вероятно что-то важное есть в этом совместном молчании: каждый о своём, но на какое-то время кажется, что об одном и том же. Несколько, наверное, минут, плывут в задумчивости о целом поколении, которое сполна хлебнуло горя, о любви к своим и недовольстве чужими детьми, которого вряд ли избежим и мы, о неизвестно ещё как, но наверняка канувшем в Лету ювелире и его семье… Потом вдруг проявляются звуки: за спиной проезжают машины, в парке слышно говор и смех, где-то вдалеке завывает сирена… 

— А я вас наверное заговорила? — окончательно возвращает меня в реальность голос собеседницы.

— Да, пожалуй — говорю я, пожалуй впервые испытав на себе другое значение глагола «заговорить».

— Пойду. До темна ещё кое-что успею снять.

— Что ж, в добрый путь.

#наличники #деревянноезодчество #Новозыбков #БрянскаяОбласть #ВПоискахНаличников

Хороший плохой

…когда война началась, мне было десять, Тамарке — сестре моей сводной, четырнадцать. Мужиков никого не было, мама была с нами и бабушка тогда ещё. Немцы устроили штаб свой в клубе и расселились. У нас двое были. Но приличные: офицеры. Комнату свою убирали, сами стирали. Там где солдаты жили — мне туда нельзя было, но мы всё знали — там всякое было и разврат и бог знает что.

Один у нас молодой лейтенант жил, а второй в чине какой-то. К нему вечно бегали за поручениями из штаба. А с этим лейтенантом потом Тамарка… в общем нравился он ей. Она как его увидит, так краснеет. Уж мать её ругала: немец же. Даже я понимала, что так нельзя. Она плакала, всё плакала ночами: очень уж этот Юрген ей нравился. А что делать, сердцу не прикажешь…

…ну он заметил конечно. Так сначала ничего, а потом объяснилися: оказалось, что она ему ещё тогда приглянулась и он чуть ли не поэтому у нас поселился. Тамарка счастливая была тогда и он тоже. Война кругом, а эти пропадают… вот она счастливая была… мать ей говорит, что позор это, бранит её, а та, хоть и стыдно ей было, светится ажно…

…Мы всё наступления наших тогда ждали, слухи ходили разные: то — что вот-вот придут, то — что Москву уж сдали… потом стали говорить, что нас всех в Германию отправят. Юрген с этим вторым такие мрачные ходили и грубые стали, особенно на улице при всех. Этот второй мать тогда ударил по пьянке. Пили они тогда: друзья к ним пришли. Ну и он, чтоб показать себя, как даст ей… у ней синяки потом были долго…

А потом нас мать ночью разбудила, мы бежали с Тамаркой за дом, бежали к лесу втроём через пашню. Я себе чуть ноги там не переломала. А там Юрген на мотоцикле нас ждёт. Он сказал Тамарке, что назавтра всех расстреляют, чтоб она только матери и больше никому и чтоб мы пришлю сюда. Я тогда не понимала ничего, все плакали, я думала, что прощаются. А он посадил нас в коляску, Тамарка сзади него села и мы долго-долго до рассвета ехали на мотоцикле, пока он не сказал, что теперь уже безопасно. 

Мы слезли, они обнялись напоследок с Тамаркой и он уехал. И больше мы его никогда не видели…

#вПоискахНаличников #наличники_разговоры #БрянскаяОбласть #Новозыбков #наличники #деревянноеЗодчество

случай на выставке и резьба из города злыдней

Пропильная резьба в Брянской областиВ конце 16-го года, на выставке где продавался наличниковый наш календарь, случай был: подходит к стенду человек, расспрашивает, смотрит календарь, я показываю страницы, дохожу до октября. А надо сказать, у каждого месяца в календаре на 17-й год были такие якорные фразы, связывающие цвет наличников на странице с характерным для этого месяца действием. В марте — «улыбаться солнцу», в июне — «ждать встречи с водой», в сентябре «шуршать листвой», а в октябре — «грустить с дождем».

Так вот я рассказываю человеку про сентябрь, перелистываю и говорю «а здесь все наличники серые, потому что в октябре, мне отзываются слова «грустить с дождём». Переворачиваю страницу календаря, а там ещё один октябрь. Ну склеились страницы в типографии, их же вручную подбирают, бывает.

Надо как-то выкручиваться. Я смеюсь, говорю, «у нас с вами, я грусть затягивается, как это обычно осенью и бывает, но ничего, вслед за осенней грустью приходит наконец время…» — и перелистываю календарь, собираясь продолжить фразу девизом ноября «ловить первые снежинки», а там, представьте себе — и это надеюсь единственный такой был экземпляр — снова октябрь!!!

Я смеюсь, говорю «что-то осенняя грусть нас с вами никак не отпустит» и собираюсь убрать бракованный календарь со стола, как вдруг человек останавливает меня и говорит «постойте, постойте, куда вы его?! Это мой стопроцентно, я беру!!! У меня день рождения в октябре!»

PS на фото — #деталирезьбы здания администрации города #Злынка #БрянскаяОбласть — города злыдней, как любят шутить местные )

#наличники #деревянноезодчество #РусскаяАрхитектура #наличники_текущее #пропильнаярезьба