Самый красивый дом в Ливнах

…Вышедшая из ворот дома женщина с радостью подтвердила мои опасения, что это действительно единственный резной дом в Ливнах, но обрадовала, что именно в нём жил резчик:
— Это до нас ещё, мы покупали. Дядёк какой-то вон резал… Ну обычный самый, копался-ковырялся вручную, всё сам. Потому что жена его была жива, мы у неё когда покупали, интересовались, она сказала: «у вас там всё ручное, он всё делал вручную». Вот это уж давно. Давно. — Но дом послевоенный? — Конечно! Конечно! Дом послевоенный и он всё вручную это делал.

Я отхожу на пару минут в сторонку заснять-таки резьбу, от которой отвлёкся на разговор, и оборачиваюсь к хозяйке, вспомнившей о моих словах, что прямиком отсюда я еду в Елец.

— В Ельце таких домов с наличниками вам будет особенно много! Правда, Николавна? — Даа, — густым низким голосом отвечает запирающая соседние ворота крепкая дама лет шестидесяти в джинсовых шортах, футболке, с шарманкой на плече и удочками в руке. — Особенно в засосненской части, там полно! Там они все деревянные и красивые! А у нас тут один единственный дом.
— А почему ж так вышло?
— Ну во-первых, все дома пятидесятых-шестидесятых годов, — снова басит, собирающаяся на рыбалку дама, — когда бедность была. А он до войны построен, он в тридцатом году построен. У моего дома с тридцатого года купля-продажа, значит примерно они построены одновременно.
— Так он довоенный? — Да! Конечно!
— Да? А я думала послевоенный! — вступает в разговор хозяйка дома. — Вот я, Николавна, не знала! А мы-то покупали его, как построенный в шестидесятом!
— Да хватит тебе! — только машет Николавна в ответ. — Эти два дома… был вон там, Сундуковы его получили как коммунисты. Там жил дед…
— А мне-то она плела, что её дед тут резал… — это снова хозяйка.

Николавна на это только разводит руками, улыбается и ничего не говорит. Я заражаюсь её настроением и тоже смеюсь. Посмеивается и хозяйка дома, кивая и приговаривая: «Ну понятно, ну понятно». Николавна же продолжает своим чудным грудным и громким голосом:
— Он был секретарём райкома партии. Слышишь, я объясняю, как квартиры получают… Были кулаки и их коллективизация. Кулак — что такое был кулак? Который работал, вкалывал и получал как бы больше… имея при этом как и все одну лошадь. Или ещё кулачили как? — тут она (до меня это только к концу разговора дошло) использует слово «кулачить» в значении «раскулачивать», — три чугуна имеет? Надо кулачить!… Третий вариант вот Сундуков мне сам рассказывал: он был геодезистом, то есть там по средней Азии, и он говорит: «как кулачили в средней Азии, Казахстан? Имеет пять шесть жен, значит богатый» Короче… ещё вариант…

Тут она вдруг ставит свою шарманку на землю и, улыбаясь, выдаёт наконец причину, по которой столь кратко огласила нам перечень своих примеров: — Слушайте, я так с вами на рыбалку опоздаю! Это ж долго рассказывать!

Мы вместе с хозяйкой дружно смеёмся, она говорит, чтоб я уж отпустил Николавну, но я предлагаю пройтись вместе до реки: очень уж хочется понять кто, как, и главное почему, кулачил многожённых кулаков в средней азии, она однако видно всё ж решила покинуть нас, поэтому снова вешает шарманку на плечо, оправляет ремень и напутствует меня словами:
— Ты как поедешь в Елец, поедешь по дороге, увидишь много таких домов, красивых. Город Елец, он старинный город…
Тут я перебиваю:
— Ну Ливны тоже старинный, но нет же…
Послушай! — Громко останавливает она меня, снова нетерпеливо снимает шарманку с плеча, и резко ставит её на тротуар.—  Ну понимаешь, везде что-то строют, везде была коллективизация. Ведь везде рушили церкви? — она вопросительно смотрит на меня
— Ну? — нетерпеливо киваю. — Ну почему в Ельце было 33 церкви, осталось 13…

Тут она вдруг смотрит за мою спину, на дорогу, где как раз в этот момент особенно громко ревёт какой-то двигатель, и кричит: «Служу России, мой друг! Наловил рыбы?» Я оборачиваюсь, рядом с нами паркует свой мотоцикл парень лет, наверное тридцати, тоже с рыболовными снастями за спиной. Он глушит двигатель и тогда уже тише, насколько вообще позволяет этот мощный голос, она со смехом добавляет:
— Тут молодой, красивый интересуется историями и тэдэ и тэпэ и я ему рассказываю сказки. Венского леса!
Мотоциклист никак не выдает удивления и только спрашивает:
— Валентина Николавна, ты только туда или оттуда?
— Я иду туда только. Я путешественица-лягушка! — весело объявляет она, уже заводящему мотор мотоциклисту, и продолжает про церкви:
— У нас разгромили все церкви в Ливнах! Все! А в Ельце осталось 12 штук! По всей области еще остались. Болхов вот ещё Орловской области, там тоже город церквей! Там тоже была советская власть. Значит от населений зависит это всё? От местного! А не от советской власти! От людей просто! Понятно? Всё, пока!

#ВПоискахНаличников #Ливны #ЛипецкаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Резчик из Фурманова

…— Наличники? Так это я расскажу, Виталий Николаевич резал их.
Я не верю своему счастью!
— А он здесь сейчас?
— Нет, — женщина качает головой, — его нет уже. Это свёкор мой. Это всё давно… Сразу после войны. Он строился и наличники тогда же. Он много резал.
— А как фамилия его, не подскажите?
— Лапин. Виталий Николаевич Лапин. Он двадцать… седьмого года что ли? Это всё он тогда и резал. Да у него у всех наличников вот здесь верха одинаковые, видите? — Она показывает характерную для этого района Фурманова расходящуюся веером деталь очелья. — Они все у него одинаковые, он по лекалам делал. Только цветом отличаются.

Потом, после небольшой паузы:
— И для чего вы снимаете?
— Для музея, — отвечаю. — Виртуального музея наличников.
— Для музея. И где музей такой?
— Ну я в Москве, а музей в интернете: Наличники-точка-ком сайт, — я показываю картинки наличников и адрес сайта на своём свитшоте. — Их же нельзя оторвать все от домов и привезти в музей, поэтому это фотомузей.

Видимо её устраивает такое объяснение и женщина продолжает:
— Здесь много в нашем районе. В нашем районе много резных. Наличники всё его.

Затем оборачивается, смотрит на дом и протяжно так добавляет:
— А верх это я и не знаю кто делал. Наличники — точно Виталий Николаевич резал. А верх может быть и не он. Он на второй фабрике плотником работал. Текстильная там раньше была у нас. А сейчас я и не знаю чего там.

«Повезло — думаю, — большинство послевоенных резчиков работали кто механизатором, кто трактористом. А этот вот непосредственно плотником! Хоть кому-то повезло».

— Слушайте… — меня давно заботит этот вопрос, а тут хороший повод задать его — а зачем на фабрике плотник? Ну текстильная фабрика же…
— Ну как же, там строительный отдел был! Как же, как же?  — женщина удивлённо вскидывает глаза на меня. — На самой фабрике строительные отделы были! И всякие были там отделы. Они же строили всё равно. Ремонт там, чего-то еще такое.
— А учеников у него не было?
— Наверное были, не знаю. Не знаю, не могу сказать. Может и были. Не знаю. Может кто-то и делает сейчас. Никогда он не рассказывал.
— Он такой скромный был-то, Виталий Николаевич?
— Ну как скромный… Мы же никто и не интересовались этим как-то в то время, не спрашивали. Может он и рассказал бы. Не надо это было. И теперь многие поснимали эти наличники, уже надоели они. Потому что они крошиться начали, уже гниют. Им лет-то…
— Ну да, под семьдесят получается?
— Ну не семьдесят, может поменьше…
— Давно его нет?
— В двухтысячном году. Семьдесят лет ему было. Семьдесят с небольшим. У него вся улица заказывала, да и по городу много его наличников-то.
— А кстати, он сам где жил, не подскажете? Его собственный дом, он же наверное весь резной?
— Нет, они там всё убрали. Был резной, да. Всё убрали уже, всю резьбу, наличники, всё убрали.

Мы стоим, вместе глядя на творение рук резчика, которого нет уж скоро двадцать лет. У меня, к обычной радости от находки, примешивается ещё восторг от встречи с женой сына резчика, которая рассказывает о нём. Она, мне кажется, смотрит на наличники несколько иначе, но они тоже явно ценны ей.

— У нас в Ивановской области еще есть резчики, в газете-то писали. А то у нас еще один резной дом есть! Там вообще всё!  — она описывает руками большой круг, при этом шевеля пальцами, показывая насколько «всё» на том доме украшено резьбой. — Здесь вот тоже недалеко. Его там видно сразу. Здесь поедете по асфальту, переулок направо свернете. И там будет магазинчик небольшой, проедете, и прямо. Там его видно. Там всё резное вообще.
— Там наверно тоже какой-то резчик живет?
— Да, там живёт. Ну сейчас не знаю, жив он, нет, не знаю. Но всю жизнь там живет. У него весь дом-то резной. А так-то всем это всё надоело, вот и все посняли. У нас в Ивановской области-то ещё где-то есть резчики, в газете вон писали. В Лежневе. Снегирь еще.
— Снегирь? Это село такое?
— Не: Снегирь, это прозвище. Фамилия Снегирёв. Он на заказ-то не режет, только так, для себя. Он и иконы режет и всё. Ну как иконы? Рамки просто. Ну рамки чего там вырезать, это любой сможет. Он-то там шахматные доски режет, чертей разных, фигурных. Ну разное такое. Но не на заказ, для себя. Сейчас вообще это никому не надо, немодно же. Сейчас вон окна пластиковые вставил и хорошо…

#ВПоискахНаличников #Домоваярезьба #наличники #nalichniki #Фурманов #ИвановскаяОбласть #НаличникиРазговоры #резьбаподереву #деревяннаяАрхитектура

Символы и завитушки…

— Мил-человек, ты что это всё окна снимаешь? Всё рисунки эти?

Женщина, торопливо повязывая платок, выходит из дома напротив, на котором нет никакой резьбы, и который — один из немногих в этом переулке — я фотографировать не стал. Спускается с крыльца и торопливо, как-то нервно, направляется прямиком ко мне. Я стараюсь улыбаться самой своей широкой улыбкой, какая только есть в арсенале:

— Их. — утвердительно киваю. — Здравствуйте!
— Ты сними их, сними, — она подходит довольно близко, я замечаю, как нервически, быстро и дёргано, перебирает она сухими пальцами, будто перетирает ими что-то невидимое, — снимай окна Лёшки этого. У их знаки, всё что ни есть, всё бесовские. Я знаю, я тебе скажу. Они тут неруси, нехристи живут, вот так! У меня вон нет ничего, посмотри, посмотри! — Она говорит это «посмотри», но никак не подкрепляет его жестами, я, тем не менее, бросаю взгляд на её дом и утверждаюсь в мысли, что говорит она именно о резьбе, потому что это единственное, чем отличается её дом от прочих. — Ничего нет у меня, нет ничего, ничего нет! — Женщина повторяется и тараторит, будто читает по написанному, не вникая, я едва поспеваю за ней. — Потому что Господь, отец наш, всё прозрачным делает, вот так. Ему это всё не надо. А что непонятно, всё от чорта этого проклятого, всё. — И добавляет некстати, бормоча уже себе под нос — Прости, Господи, душу грешную…
— А где знаки-то, какие вы имеете в виду? — Пытаюсь я уточнить.
— Везде, милок, везде. Куда ни глянь, кругом… (она оглядывается) Вон у них на окнах… ты окна снимаешь? Окна снимаешь. Я смотрю, идёт окна снимаешь. Ну всё, — поняла, — узнают наконец, что у нерусей этих, чортовы их знаки на окнах! Их Семён тоже ещё вырезал, Семён. Напиши, напиши в газету себе: я на Покров шла к ему, говорю: — сукин ты сын, — говорю, — ты бесовы символы вырезаешь, а зачем?! Он гнал меня оглоблей на улицу, сукин кот. Напиши. Так и напиши: «Оглоблей гнал, но я не причём!» Я ему больше не мать, отреклася я от него. Не мать я, — говорю, — тебе, не мать я тебе больше. Тьфу!
— А Семён — сын ваш что ли? — я хочу добавить «был», но не успеваю.
— Нет боле сына у мени, — она широко разводят руками, — был, да сплыл, ничей он теперя сын. Такого гада ещё… Да чтоб он дышал, Господь, отец наш, — она поднимает глаза и быстро крестится, — сына отдал! А он, гнида, режет эти всё свои финтифлюшки чортовы!

Я пытаюсь сообразить на какой дом показывала эта женщина, когда говорила про Семёна — узнать, что ж он такого режет — но не соображу. Ладно, думаю, зайдём с другой стороны.

— А он наличники вырезает? Это его работа, да? — смотрю на них пристальнее: наличники, как наличники. Не старые ещё. Узор этот, причём, повсюду встречается, я их собственно поэтому и снял: встречал их собратьев от Нерчинска до Весьегонска: они в качестве образца были в какой-то советской книжки, вот и распространились повсеместно.

— Я так и сказала батюшке. Что делать-то мне, что делать, повадился диавол бесовы узоры резать, Семён мой. Ну он у нас… Вы были в нашем приходе? — я качаю головой отрицательно. — Надо, надо, обязательно! Там благодать-то какая! Вы сходите, сходите! Я потому что сказала батюшке: «Отец родной, что делать мне?». Он у нас хороший человек, вы сходите обязательно. Мне батюшка говорит: «Господь, значит, путь яму укажет, молись за сына, за двоих, за себя молись и за него». Я молилась, столько слёз пролила, всё просила, чтоб у его только руки отсохли, чтоб только, значить, перестал он. Плакала, жалко же, всё свой… А что делать? Прости Господи, душу мою…

Она делает паузу, чтобы только набрать воздуха и продолжить, но я успеваю вставить вопрос:

— А он сейчас ещё вырезает?

Женщина берёт меня за рукав, и заглядывая в глаза продолжает, пока я медленно высвобождаюсь:
— Господь, отец наш, спас от греха. Всё. Как сказано: «Господь не оставит просящего…» Спас отец мой, как просила я. Всё. Как отреклася я, значить, у его дом так и сгорел. И все они там поугорели: и он, и жена эта и детки их, гадов. А потому что супротив Господа нашего пошел он, нельзя, так нельзя…

Она что-то ещё тараторит, про нехристей, про машины, которые повадились копать святую Русь, про приход, куда надо непременно зайти, но я уже почти не слушаю: мне как-то вдруг сильно захотелось уйти отсюда подальше, желательно ещё и сразу душ принять. Тут, очень кстати, звонит телефон — жена, как чувствует! И я, пользуясь предлогом, отвечаю, киваю этой женщине как бы прощаясь, и иду прочь из переулка. Через пару домов замечаю ещё один интересный дом, поднимаю камеру, чтобы снять и в этот момент слышу свист и резкий удар в шею! Сразу жжётся, и что-то песком сыплется вниз по по плечу, по руке… за полсекунды адреналин в кровь, пульс зашкаливает, хлопка не было, значит не выстрел — камень, рукой шею — чисто, саднит только, наверное ссохшийся комок земли — успеваю подумать, инстинктивно пригибаюсь, поворачиваясь боком к той стороне, прикрывая голову и пытаясь понять откуда камень, пытаясь разглядеть, что в окнах, пытаясь догнать «она — не она?», пытаясь что-то отвечать в трубку, пытаясь сообразить «Как глупо! Какого ж чёрта, что выйти сказать нельзя?!»… чувствую, что разбившийся в шею комок остался у меня в руках, понимаю, что второй вроде бы следом не летит, опускаю глаза… как вдруг серое нечто, ссыпавшееся после удара, словно оживает в моих руках, испуганно раскрываю ладонь — на землю падает и не долетает… воробей… Раправляет крылья, делает кульбит и неровно, но всё быстрее и быстрее удирает от меня набирая высоту…

Тьфу, дурак, напугал! — смеюсь я. Договариваю, кладу трубку. Вздыхаю полной грудью, оглядываюсь.

Солнце греет. Птицы поют. Вдали проезжает машина. Мужики, негромко переговариваясь, крышу перекрывают. Всё хорошо…


PS На то, чтоб забронировать футболки с наличниками, осталось три дня, если вы ещё не успели, то самое время: http://planeta.ru/campaigns/okno2018 :)
#ВПоискахНаличников #Елец #ЛипецкаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Дом любимой бабушки

Дом любимой бабушки…В Москве себе трудно представить диалог с мальчишкой пяти-шести лет, вне присутствия родителей, в небольших же городках Брянской области — запросто:

— Привет! — Бежит ко мне навстречу коротко стриженный мальчишка в шортах, подгоняемый пытающимися укусить его за пятки двумя щенками. Подбегает, останавливается. Мгновенно забыв о ногах парня, останавливаются и щенки. Один кусает другого за ухо и вот они оба уже валяются в пыли урчат от удовольствия: так им хорошо.
— Привет! — говорю.
— А ты фотограф?
— Да, — улыбаюсь.
— А щенков сними наших! Их Рима и Рома зовут!
— Запросто! Это мальчик и девочка, да?
— Нет, две девочки. Просто одна чёрная, а другая рыжая. Рима и Рома. Я им так назвал просто.
— Хорошие такие…

Я присаживаюсь на корточки, щенки, на мой взгляд совершенно одинаковые по цвету, тут же подскакивают ко мне — малыши совсем, может месяц им, шерстяные шарики — сначала ластятся, потом, осмелев, начинают, смешно подпрыгивая, легонько кусать ладонь. Через полминуты и это им надоедает и они снова роняют друг друга в пыль.

— Они всё время кусают друг друга, — замечает мой собеседник. И тут, словно опомнившись, переходит вдруг на вы, и спрашивает — а зачем вы всё фоткаете?
— А я окошки резные красивые снимаю. Вот у вас тоже сфотографировал (на фото другой дом).
— Разбил кто-то,— невпопад про себя вдруг говорит он.
— Что?
— Разбил кто-то. — Уже громче и показывая на окно своего дома, показывает мальчишка.
— О, — замечаю, — действительно разбито. — А как это?
— Не знаю, треснуло. Зимой. Холодно было. Я и заболел потом. Уколы делали. Долго-долго. И кашлял.

Щенки вдруг обнаруживают на моих ботинках шнурки и, как договорившись, упираются передними лапками каждый в свой ботинок и тянут шнурки в стороны, словно пытаясь их развязать. Мальчишка хохочет. Один щенок бросает начатое и отходит, второй настойчивей, продолжает.

— А это, — спрашиваю, — Рима или Рома?
— Рома! — Уверенно говорит парень. — Она рыжая. А когда они вырастут их звать будут Манжета и Чери.
— Как?! — давлюсь смехом я. — Почему Манжета?
— Ну это взрослые имена. А мне, — вдруг добавляет он, — скоро будет семь лет. Летом. Только я в школу не пойду, рано ещё.
— Почему рано?
— Мама сказала, что детям нельзя одним дорогу переходить. А школа вон там. Так что я школу не буду ходить.
— Ну так мама же тебя проводит наверное.
— Нет, я большой уже, я в магазин один хожу. А зачем вы окошко пере… — он пытается сказать «фотографируете, но выходит что-то вроде «перетафируете»?
— Это для музея. — Я достаю из кармана открытку с тремя окошками, протягиваю ему. Вот видишь разные окошки тут, я изучаю какие бывают.
— А я на выставку бабочек пойду! — Вдруг на своей волне замечает мальчишка. — Это вон там, идешь в музей. Там будет.

И тут, словно вдруг заметив, что я с самокатом (я бросил его на обочину, когда они подбежали) спрашивает:

— А почему у вас такой самокат большой?
— Ну так и я большой!
— А он заводной? Тут у парня был такой. Там есть еще сидушка. И толкаться не надо.
— Нет, этот обычный, надо толкаться.

И, уже собираясь уезжать, решаю спросить:

— А ты где-нибудь видел тут красивые резные домики такие, чтоб с окошками?
— Тут нету нигде. У меня у бабы есть.
— О, — радуюсь, — а где она живет?
— Она далеко. В Любиме. — Тихо произносит он. — У неё такое вот окошко, только голубое — и он показывает мне на моей открытке наличник, снятый километров за тысячу километров отсюда, в Любиме, Ярославской области.
— Ну ты, — говорю — даёшь! Это это окошко как раз из Любима! Что, прям такое же? — Я пытаюсь понять, как этот гениальный ребенок мог так запросто определить географическую принадлежность наличника.
— Да, это моя ЛЮБИМАЯ баба. Она Брянске живёт, туда на машине ехать надо. Ну пока! Рима, Рома! Пошли!

#ВПоискахНаличников #Любим #ЯрославскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Лагерное наследие

Челябинские наличники…— Папа не просто войну прошёл, он был ранен, в плен попал, потом в концлагерь и бежал оттуда. Их много тогда бежало. Он вообще не любил рассказывать, но мы всё равно приставали. Сейчас бы вот порасспросить его уж подробнее, а всё, ушел поезд конечно…

Нечасто мне удаётся пообщаться с почти ровесниками, со стариками проще складывается: то ли не спешат они, то ли терять им нечего, что легче идут на разговор с чужим… но вот тут молодая красивая женщина, может чуть старше меня, но явно не из местных: речь привычная московская…

— У него конечно судьба сложилась: кому рассказать, не поверят. Он в концлагере выжил только потому, что писать картины начал. 

— В лагере?!

— Именно. Он и раньше писал, но именно тогда решил, что будет практиковаться ежедневно. И писал. Он кого-то сначала написал портрет, кому-то просто, а потом ему заказал портрет начальник лагеря. Ну и сколько-то раз отца должны были расстрелять, но всякий раз работа была недокончена и он, благодаря вмешательству лагерного начальства, выживал. Но хоть он был там на особом каком-то счету, еды всё равно не давали больше. А он ещё раненый был. Там когда еду привозили, то пробирался первый тот, кто сильнее, а он раненый, куда ему… тогда он придумал горстку земли носить каждый день и бросать туда, где проезжала машина с остатками еды, картофельными очистками. За едой следили, охрана была, а машина с помоями просто проезжала, просто так без сопровождения. Сколько-то дней или недель, сколько я не знаю, он так носил, пока машина не стала подпрыгивать на этом месте, на этой кочке. Тогда из неё высыпалось несколько очисток, вот это всё, что там могло быть с краю, остатки еды, словом,  которые он прятал и ели они их потом с такими же слабыми, а что делать. Вот так и выжил, в шелухе-то этой витаминов больше, чем в самой картошке. 

Я ничего не говорю, чтоб не нарушить хрупкую эту тишину и только надеюсь, что она продолжить. Легко могу представить, как прервать это, но совершенно не знаю, как, наоборот продлить… 

Мы сидим в небольшой комнате этого домика, скорее всего дачи, пьём чай с яблочным вареньем из розовых хрустальных розеток и разговариваем обо всём уже с полчаса. По краю клетчатой голубой клеёнки ползёт паук, я провожаю его глазами. Он никуда не спешит. Вот мне бы тоже так…

— Так самое интересное, — выводит меня из оцепенения голос собеседницы, — что он там, в лагере смертников, с итальянцем познакомился, который его учил не только живописи, но ещё итальянскому! И папа — а мы с братом всегда думали, что это сказка, что папа по итальянски понимает — при мне, когда ему уже за восемьдесят было, мы в Москве как-то с туристами… и он разговаривал, общался свободно, хотя конечно у него практики не было сколько лет, представьте! Это уже во было… папы-то нет сколько… восемь лет всего, а это было до того, году в пятом-шестом… Он рассказывал, как ездил на этюды на север куда-то, на Валаам что ли? Куда-то туда словом, это ещё в семидесятые какие-то, он жил там всё лето. И раз, он говорит: «я за дровами иду вечером, слышу итальянскую речь! Я аж остановился! Пошёл смотреть, а там группа иностранцев.» А он же, ну как обычно в Карелии, когда ты месяц в палатке жил, небритый, в сапогах, в чём был. И тут итальянцы! Он не хотел к ним выходить, но они услышали позвали. Оказалось, что они там чуть не с вечера бродят, заблудились. Так он им всю дорогу рассказывал, что это дело случая, что он на них вышел. Так они ему и не поверили, кажется…

Она замолкает, а я всё же решаю уточнить:

— Так они что ж думали, что он специально их искал?

Но хозяйка со смехом отвергает мою версию:

— Нет, они были абсолютно уверены, что он сотрудник КГБ! Ну а как ещё объяснить, что в лесу, где потерялась группа итальянских туристов, обнаруживается мужик, говорящий на чистейшем неаполитанском?

PS Друзья, если вы ещё не успели забронировать себе футболку с наличниками, учтите, что на это осталась всего неделя: http://planeta.ru/campaigns/okno2018

#ВПоискахНаличников #Челябинск #ЧелябинскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву 

Домик в деревне для дочери


…— Фотографируешь наличники? Папараци и до нас добрались, ёпта! Тоже шабашишь-ездишь? Платят хоть? — говорит мне крепкий сухой мужик лет, по виду, сорока пяти, и смотрит так улыбаясь.

Нравится мне такой шутливый тон: сразу настраивает на хороший разговор.
.
— Нет! — честно и весело отвечаю.
— Ну вот та же …ня… Я шабашу тоже. Домов перестроил уже… не посчитать, ёпта. Я всё делаю: и срубы рублю и наличники резьбу эту. Оно ведь берешь дерево. Трафарет самое главное. Трафарет наклал, а потом вот уже начинаешь… Это кропотливая работа. Сейчас уже да… таких наличников ни у кого не осталось. Да сейчас всё это… Приляпают такой этот… уголок — типа наличники. А таких нету резьбовых. Резьбовых. Тут вон видите, и верх-то весь резьбовой.
— Я оценил!
— По всему периметру, верх-то тоже резьбовой, не просто так доски наколочены. Я это буду чистить всё. Вот лето придет, я очищу шлифмашиной, шкуркой. Доски старые останутся, я их зачищу просто, чтоб они… И еще повисят.
— А что, как дом внутри? Не гнилой, постоит ещё?
— Да всё гнилое. Брёвна крошатся. Сейчас во-первых… Вот даже если обшивку снять эту, старую, гвоздь уже не приколотишь, там труха. А к этому еще можно приколотить. Зачистить и приколотить. Я здесь сколько уж… Я вот стал только теперь обихаживать. У меня в жизни-то семейное происшествие произошло…
.

Он жестом предлагает садиться: перед домом несколько затёртых от времени больших пней, я сажусь, он тоже пристраивается. Сидим боком друг к другу, я лицом к дому, а он, по-диагонали напротив, лицом от дома в поле. Он закуривает, предлагает мне пачку, я качаю головой, молчу. Продолжит — думаю — или нет? Продолжает:

—  У меня была квартира. Тут была. Дочка у меня вышла замуж, в деревню, тут семь километров: «Давайте к нам, давайте к нам». А уж сватья-то там была помещица у них большой дом, она купила. Она сама-то с Москвы, сватья. На территории два дома стоят. Мы приехали туда. Как говорится, два медведя в одной берлоге… — он делает паузу, потом со вздохом продолжает, — Хозяин,  ты знаешь, должен быть один… Должен быть один хозяин… И слово-за-слово… сейчас вот это… деньги у меня отданы за тот дом-то. Мы же квартиру-то свою продали. За тот дом деньги отдали.
 Моя хотела в суд подавать — пиисят тыщ-то отдали, не хрен собачий! Пиисят тыщ! А я говорю: «Ты своей головой-то подумай, у нас там дочь»… Отношения-то, ёпта… А пятьдесят тысяч… — он замолкает.

— А сколько здесь сейчас дом стоит?—  спрашиваю я просто для того, чтобы что-то спросить.
— Дом? Дома разные.
— Ну я не то чтоб собираюсь покупать, просто прикинуть.
— Да не, даже тебе я не назову. Называет хозяин цену-то. Хозяин. Ты сам-то из Подмосковья судя по номерам?
— Ну да, — киваю.
— По сравнению с вами у нас тут недорого. Я тебе так скажу, у меня кореш есть в Ивановской области, так он говорит, там где Волга, там где дача Медведева, ёпта, вот там сотка за миллион идёт, больше чем у вас! А здесь тьфу для тебя. Да старый дом тебе если скажут цену, ты сразу смотри… большинство этих домов только под снос. Тебе скажут цену, а сколько ты ещё в ремонт вбухаешь? Больше чем! Если б он был обделанный с ремонтом! А ты в него вбухаешь больше чем! Если тебе там денег не жалко, а ты, говорю… Эту рухлядь покупать за такую цену… Чтоб еще потом… — он почти задыхается от возмущения. —  Эта не стоит шкурка выделки, ёлки…

Несколько он секунд молчит, я вижу, что успокаивается, заговаривает, как это часто у мужиков бывает, о себе и собственном пережитом опыте:

— 
А сейчас вон тоже — он кивает на дом соседа —  оббил, обколотил… Наличники несуразные покрасил и всё. Я у него работал. Он меня позвал: «Викторыч, иди посмотри, всё мне правильно делают?» А чего соваться-то, нафиг? Я говорю: «Я не пойду, я вообще не привык». Тем более я этих пацанов знаю. Я им двадцать лет многое сам показывал, учил их. Ну у нас тут все друг друга знают.
— А что они что-то плохо сделали?

Он оценивающе так на меня смотрит несколько секунд. Потом прищурился, помолчал, как бы размышляя насколько мне стоит рассказывать. Судя по всему решил рассказывать, хотя может и не всё:

— Да есть у них там брачок. Мелкий… Он «Викторыч, ну как?» — и смотрит на меня. А я чо: «Пойдёт, чё я тебе скажу!» Ну потом он меня прижал, я говорю: «Ну они там сделали лестницу неправильно». Во-первых сделали лестницу неправильно. Как входишь — с нижнего этажа лестница. Лестница как должна делаться?
— Как?
— Под углом! Угол сорок пять градусов. А они задрали! А надо чтоб ты входил, а не закарабкывался. Ну ладно, так её вставить неудобно, но от первого перевода можно было отступить чуть-чуть и перевод ещё лестничный бросить и всё!
.
— А перевод это что такое?
— Ну брус! Я делал так. Я на стройке двадцать лет. Потом плюнул. Деньги конечно хорошие, но ответственность эта! Я бригадир строительной бригады пятнадцать лет был ёпта. А как у нас пословица-то теперь: сапожник без сапог. А сам… — он вздыхает и задумчиво растягивает —  А у нас была двухкомнатная квартира…

Некоторое время он молчит, собираясь с мыслями, потом всё же продолжает:

— 
У нас дочка выходит замуж за москаля. И они вот в деревне купили — сватья купила — два дома на территории. И «Давайте к нам, давайте к нам, давайте к нам, ёпта». Я говорю, Свет, нам уж с матерью по шестьдесят лет, куда мы из своей квартиры поедем? Короче уговорили. Ну я с ней, сватьей, постоянно ругался, говорю ей: «Пошла ты…, ты чего будешь, пигалица!…» Один раз за топор схватился: «Сейчас я тебя зарублю…!» Я горячий, ёпта. Я тебе — ей говорю — я тебе всё тут расчистил (дом-то они старый купили, я там много чего сделать успел), а ты мне будешь тут ещё указывать, ультиматумы ставить?! Мне жена-то ничего не говорит, живу с ней всю жизнь сорок лет, а ты мне будешь… Ну короче, слово за слово и остались мы с женой без дому, уехали… Не, ну деньги-то можно вернуть — документы-то на руках. Но у нас там дочь. А у ней нормальные отношения. Так мы с ней и остались, подставились… Ради детей чего не сделаешь. Теперь вот снимаем дом с хозяйкой, помогаем ей.
— А чего помогаете? Пожилая хозяйка в смысле?
— Парализованная и родственников ни кого. Ноги у ей. Она не встаёт. Моя за ней ухаживает, убирает-моет, я дом делаю. Ей семьдесят, я её летом выношу сюда на улицу на руках, она покурить любит. — Он смеётся, — курит больше меня. Как паровоз, епта! Да всё Беломор!

— Вот в общем так вот… буду дом приводить в порядок скоро. Приезжай через полгода, тут совсем по-другому будет. Чисто будет, под птичий глаз. С хозяйкой познакомишься, она тоже охотница поговорить.


PS Друзья, сегодня еду на Болотов-дачу, это Тульская область: там в 20:30 будет лекция об истории наличников. Если вы рядом, приезжайте!
.
#ВПоискахНаличников #КостромскаяОбласть #Судиславль #РезьбаПоДереву #nalichniki #наличники #русскаяАрхитектура

Дело случая

Одна из самых удивительнейших встреч в моей жизни произошла в 2017-м году. Наверное (и даже несомненно) какие-то я детали нашего разговора из памяти ускользнули, но я очень хорошо помню, как ко мне подошел этот невысокий и, признаюсь, невзрачный человек в сером застёгнутом пиджаке на серую рубашку, очках, и заговорил о наличниках. Заговорил — это не то слово. Уточнив, что я занимаюсь «фотофиксацией наличников, а исследование их региональных особенностей оставляю на второй этап работы, когда будет собрана вся информация», он в целом одобрил такой подход, но посоветовал не упускать из виду каменную архитектуру, потому что ключ в понимании именно в ней:

— …Больших окон, таких как мы знаем, конечно же не было до второй половины XVII века, — говорил он ровным, привыкшим к длительным монологам, голосом, — пока не заработал в конце тысяча шестьсот шестидесятых годов годов Измайловский стекольный завод. А вслед за этим, как раз, с последней четверти XVII века появились большие окна.  Вспомните, какие маленькие окна даже в Теремном царском дворце!
— Слюдяные которые?
— Слюдяные, верно. А вот церковь Григория Неокессарийского на Полянке и собор в Измайлове и царские церкви с царскими усадьбами Тайнинская, Алексеевская — там здоровенные окна, почти во всю стену.
— То есть большие окна на каменных зданиях у нас стали делать только когда появился второй стекольный завод?  — уточняю я (меня в изучении истории стекольного дела на Руси в своё время интересовало лишь его взаимодействие с деревянным строительством, поэтому рассказ о размерах окон на каменных постройках существенно расширяет границы понимания. Ну и осознания собственного неведения конечно).
— Да, первый делал аптекарские склянки, а Измайловский делал стёкла. Видимо выдували, разрезали и появились большие окна. До этого конечно окна были существенно меньшего размера и ни о каких наличниках речи не идёт.

В этот момент я уже умираю от любопытства, что за человек передо мной, но он продолжает задумчиво, вспоминая и словно бы даже не глядя на меня:
—…То есть самый старый наличник у нас… я сейчас подумаю… В Московской архитектуре… Ну конечно же они были на Кремлевском дворце… Начала XVI века, который строили итальянцы — там были наличники в итальянском стиле. Затем — самый старый из сохранившихся — сейчас не вспомню навскидку… наверное церкви Вознесения в Коломенском. На церкви Вознесения в Коломенском такие же ренесансные наличники, ну как на Смоленской крепости. И на Василии Блаженном наличники такого же типа. Затем из известных церквей, которую все видели, но на которую все не обращают внимания: тысяча шестьсот двадцать пятый год: Церковь Всех Святых на Кулишках. Там наличники ну совершенно ренесансные. Но одни из них с треугольным завершением, а другие — с лучковым. Для сравнения наличники с треугольным и лучковым завершением чередуются в Соборе Святого Петра в Риме.
— Именно через один?
— Именно через один. На барабане купола, через один: треугольный-лучковый, треугольный-лучковый, работы Микеланджело. Но, вообще-то и треугольный и лучковый, в том числе и чередующиеся, те наличники, которые мы все знаем, как ренессансные и барочного типа, они существовали еще в эпоху эллинизма! В великом множестве античный театров по всему средиземноморскому бассейну вплоть до Индии: везде, куда доходило эллинистическое влияние, были вот такие наличники, которые сейчас у нас почему-то принято считать, что они из деревянного зодчества. А на самом деле нет.
— Подождите, — не могу удержаться я, — я помню исследования, говорящие, что это наоборот классическая архитектура, все эти колонны, капители, происходит из деревянной…
— Безусловно. — Ровным голосом продолжает он. — Безусловно, она действительно из деревянного, но не из русского зодчества, а из античной Греции: две опоры, сверху треугольный фронтон: самые простейшие вещи. Это форма самой простой хижины. Хижины с двухстолбовым деревянным портиком — простейшая форма. Затем видимо где-то в эллинистическое время, когда стали делать окна в подражание простейшего двухколонного портика с фронтоном, стали делать наличники. Видимо очень рано наряду с треугольным фронтоном появился и лучковый. До нас от античности не дошел не один большой лучковый фронтон. Но если посмотреть по помпейским и прочим фрескам —  точнее энкаустикам конечно, они все энкаустики — так вот такие наличники даже на большие окна были распространены. То есть были храмы не только с треугольным фронтоном, но и с лучковым. Но как-то не одного живьем большого лучкового фронтона не помню, только на наличниках. Вот такие дела.

Он делает паузу и я, стараясь продолжить его речь, поддержать и вызнать как можно больше, замечаю:
— Мне в этой связи больше всего нравится то, как обернулась история того, что мы называем наличником: дерево-камень-дерево.
— Да, да конечно. — Он словно не слышит меня, продолжая свою мысль. — Ренессансный наличник (я его называю ренессансный наличник), который дошел до нас в церкви вознесения в Коломенском, конечно привезли сюда итальянцы, без сомнения его привезли итальянцы, хотя у нас Забелин, а за ним товарищ Сталин, тогда это выводили из русского деревянного зодчества. На самом деле конечно Фёдор Конь, который строил церковь в Смоленске — я не знаю, бывал ли он за границей, но у него безусловно были какие-то наброски унаследованные от итальянцев. Если считать, что Фёдор Конь мог родиться около 1540-го года, значит он видимо учился у зодчего, который строил Василия Блаженного…

Человек этот смотрит на меня вопросительно, я теряюсь, успеваю мысленно пообещать подарить себе полный курс истории архитектуры, и наконец выдавливаю:
— Ну… можно предположить.
— Можно предположить — соглашается он. — Так получатеся по стилю, так утверждает Андрей Леонидович Баталов — все знают кто такой: ну очень маститый профессор, старший бренд, их всего-то два старших бренда — Баталов энд Седов, остальные все перемёрли…

Я усмехаюсь слову «перемёрли», звучащем в контексте нашей беседы (хотя скорее монолога) как просторечное, чуть не жаргонизм, но собеседник воспринимает мою реакцию иначе:

— Да нет, это правда: Комеч, Подьяпольский, вот недавно Булкин умер. Так что остались Баталов и Седов. Ну Комеч — это были старшие бренды: Ангелина Серафимовна Смирнова (если знаете кто это такая), тоже старший бренд, говорила, что я знаю русскую архитектуру лучше всех. Я ответил, что лучше моего знали, на тот момент, три человека: Комеч, Подьяпольский и Седов. Сейчас я наверное знаю на одном уровне с Седовым энд Баталовым.

Он наконец на секунду умолкает и я задаю наконец вопрос, который к этому моменту уже светится огненными буквами в воздухе:

— Вы чем занимаетесь, расскажите пожалуйста!
— Всем занимаюсь. По первому диплому историк, по второму социолог, на экфаке принимают за доктора экономических наук.
— Неплохо — смеюсь.
— Стараюсь. — Сухо и как-то старомодно произнося это слово без мягкого знака на конце, замечает он. — На естественных — принимают за биохимика. На естественных факультетах МГУ, — уточняет он, —  когда я там выступаю на какие-то биолого-философские темы видов-подвидов, они меня за биохимика принимают. Ну у меня был учитель, один из моих ближайших друзей, профессор биолог-биохимик, я от него чего-то набрался. Такие дела.

Он делает паузу, я, поражённый до глубины души, не вижу никаких причин сомневаться в его искренности и уже не прерываю.

— Так как сейчас после кончины Подьяпольского, Комеча и Махнача, ну наверное самые лучшие сейчас Седов Баталов и Петров, Ионесян еще, но Ионесян уже старенький. Кого бы я назвал наипервейшими брендами, а из людей гораздо более молодых, во первых Чекмарев и Слёзкин, которые по провинции Яковлев-Вторый, — он так и говорит «вторый», и подчёркивает, — Яковлев-Вторый, потому что есть Яковлев-Первый: Яковлев первый — это Митя Яковлев — который делал Владычную палату в Новгороде Великом; Яковлев-вторый — Алексей Яковлев — как и Чекмарёв-Слёзкин, фотографируют провинцию. Но это уже XVIII век. А по архитектуре второй половины XVII — XVIII века есть очень интересный, относительно молодой (ну уже не очень молодой) бренд, это Лев Карлосович Санчос. У него кандидатская по сибирскому барокко. Уточняю: аб архитектуре Сибири эпохи барокко. Изумительный материал, но большой монографии по-моему нет. Может быть будет большая монография: архитектура барокко… Ну по кавказу еще конечно Армен Юрьевич Козарян, ныне старший бренд…

Я только успеваю записывать уже давно не скрываясь: собеседник мой это также давно заметил, но если и смутился (что вряд ли), то никак этого не показал. Только вдруг, совершенно безо всякой паузы в речи, он вдруг поворачивается довольно резко на каблуках и уже удаляясь произносит:

— Большое вам спасибо, всего доброго…

А я так и остаюсь стоять с открытым ртом.


PS Конечно же я не мог спать спокойно не выяснив того, кем же был этот непостижимый человек. На это, правда, понадобилось довольно много времени, но недавно — причем почти случайно — всё же узнал: тогда мне довелось встретить выдающегося современного историка-русиста, исследователя архитектуры и известного экскурсовода Москвы Сергея Николаевича Марочкина.

PS2 Если вы тоже считаете, что наличники это интересно, до 1 июня забронируйте футболку с ними: https://planeta.ru/campaigns/okno2018

PS3 На фото — Белёв, Тульская область.

#ВПоискахНаличников #Белёв #ТульскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Разговорчики на фоне наличничков

…Иные разговоры хороши не целиком, а своими фрагментами:

Фотографирую, мимо проходит женщина с пакетами, и добродушно так замечает:
— Молодой человек, вы что-то потеряли!
Я начинаю вертеться в поисках:
— Где?
— Совесть, молодой человек! Разве не надо спрашивать разрешения?

Спросил в небольшом городке дорогу, разговорились:
— А вы в нашей гостинице поселились?
— Да, — говорю.
— О, а скажите, правда, что там столовая, что можно кушать сколько хочешь до отвала?
— Да, — смеюсь. — Шведский стол называется. Ну не совсем конечно до отвала, там столы стоят, подходишь берешь сколько надо.
— А я думала всё-таки врут… Надо же. А мы тут помираем мало-помалу.

Про достопримечательности:
— Танк наш видели? Ну постамент, в центре стоит?
— Проезжал, — говорю, — а что?
— Ха! Да вы хоть знаете, что это за танк?! Это, между прочим, тот самый танк! Это исторический танк! Это самый танк, с которого Сталин речь говорил на XX-м съезде КПСС призывая дать отпор немецко-фашистским захватчикам!
— Эээ… Танк?… Нет, — говорю, — не знаю такого. Вообще я думал, что у нас Ленин на броневике был, а на танк только Ельцин лазил.
— Знаете историю, ты смотри!

С человеком на крыльце:
— А чего снимаешь?
— Наличники! Это для музея.
— Наличники? А где это у меня?

С человеком в гражданском, но судя по обращению «мужчина, задержитесь на минуточку», имеющим отношение к «органам».
— А, вы только резьбу снимаете? — разочарованно. — Изготавливать будете?
— Нет, это для истории, а-то мало ли, сгорит дом, или перестроят его, а фотографии сохранились.
— Это вы на что намекаете?

С мальчишками семи лет на крутом спуске дороги, на окраине города. Их четверо, все на велеках разной степени раздолбанности:
— Дядь, а давай вы с горы поедете, а мы на велеках?
— Наперегонки?
Кивает.
— Так я ж а машине! Я же вас легко обгоню! — смеюсь.
— Нее, мы впереди поедем!

#Наличники_разговоры #ВпоискахНаличников #резьбаПоДереву #русскаяАрхитектура #Лежнево #ИвановскаяОбласть

PS Напоминаю, что , если вы любите резные наличники, и вам тоже бы хотелось найти способ сохранить эту красоту, заходите в по ссылке https://planeta.ru/campaigns/okno2018
— там я собираю деньги на тираж футболок с наличниками, потому что верю в их будущее.
Там же можно поддержать проект и просто так.
Спасибо вам!

Внук резчика Фёдора Силина


…Подходить к двери чужого дома, даже зная, что живёт там внук резчика, не самое моё любимое занятие. Так и представляю себе картину: наварил себе человек борща, книжку любимую достал или железную дорогу там разложил: деревья изо мха собрался делать — не знаю же я, какое у него хобби в конце концов, — и тут, вот-те здрасьте: мы из Москвов, знаете ли семьсот вёрст проехали, хотим узнать про вашего деда. Всё откладывай, беги встречай дорогих гостей. Да «на хрена мне ваши Канары, я бельё замочила!» 

Так думаю я примерно каждый раз, когда звоню или стучу в чужие ворота. И вместе со страстным желанием пообщаться, прикоснуться к чужой жизни, такой далёкой и удивительной, я одновременно втайне надеюсь, что дома никого не застану и можно будет снова сесть в свою родную машинку-норку и долго-долго ни с кем не разговаривать…

По ту сторону, однако явственное было слышно движение, и через некоторое из калитки показался мужчина. Я отрекомендовался, вручил календарь и уже через пять минут  мы разговаривали о резчике Фёдоре Силине с его внуком Александром Яковлевичем.

— А правда ли говорят, — спрашиваю я о самом, как мне в тот момент кажется, важном, — что именно он украшал здание администрации Злынки?

— Участвовал, да. Он участвовал. Там очень много работало людей. А дед же мой был каменщик.

— Каменщик?! — недоумеваю.
— Каменщик, конечно. Злынка — это каменщики были.
— Но тут такая деревянная резьба невероятная…
— Да-да… ну это уже некоторые… десяток наверное человек, которые занимались в основнам таким. А остальные просто резали. Потому что такого огромного количества вырезок вручную одному, как говорится, тяжело. Поэтому раздавали людям и люди резали.

— То есть, — уточняю я, — эти десять резчиков придумывали рисунок и раздавали всем остальным, чтоб те просто детальки вырезали?

Александр Яковлевич кивает:

— Когда каменщики приезжали на зимний сезон – они ж не работали зимой, они летом работали: ездили от Варшавы до, как он говорил, Омска-Томска. Так что… А зимой, как говорится «кто-чем». Кто вообще… на боку лежал… (смеётся) Но большинство конечно занимались. Ну вот тем, что в то же время и вот эти вырезки резали…

— А сколько дед сделал наличников не знаете? Мне кажется его работ полгорода здесь.

— Да не его только. Раньше как говорится, все вот эти плотники, которые, как говорится, делали дома, они и наличники делали. 

— То есть не то, чтоб столяры отдельно?
— Нет, это просто плотник, он делал допустим сруб, делал отделку… И большинство из них и наличники эти делали. Вот эти вот, третий дом, вот посмотрите: там три наличника одни, это дедовы точно. А вот крайний с этой стороны, это уже делался намного позже, это уже совершенно другой. Там вроде такие же, но грубее будто бы, проще. Да что далеко ходить, пойдёмте.

Мы заходим в ограду: возле дома роскошный розовый куст, ростом с меня, аромат во дворе такой, что был бы я пчелой, уже наверное потерял бы сознание от удовольствия. Александр Яковлевич показывает мне три наличника тонкой работы и один, вырезанный, очевидно, по тем же лекалам, но какой-то менее умелый, что ли. Это — говорит он показывая на первые три — дедовы, а это я вырезал еще лет в двенадцать. Ну как смог, — смеётся.

— А расскажите, — прошу — про лекала. Дед делал один какой-то вид наличника?
— Нет, почему? В зависимости от дома: меньше-больше, ну и резьба разная… Допустим если вот расстояние над окном позволяет более-менее — один, а нет — так другой… После войны люди, знаете, тяжело  жили. Наличники дешево стоили в то время, потому что люди все были бедные… как говорится поголовно. Не могли много платить, поэтому не выгодно было делать, потому что работы много, а денег… если запросишь много, значит не будут заказывать, понимаете в чем дело…

Помолчали. В такие минуты очень остро вдруг проступают звуки, которых будто бы и не было раньше: ветер, мотор какой-то низко гудит, пчёлы вокруг куста, женские голоса на границе слышимости… Александр Яковлевич задумчиво и как-то со вздохом произнёс: «Никуда не денешься…». 

— А этот у вас наличник, дед уже после войны делал? — прерываю я поток мыслей, уносящих куда-то в далёкое, и такое непростое прошлое. — Я просто встречал такие же наличники, но ставни там на кованых петлях, дореволюционные вроде… 

— Да… Может быть… Раньше как было: как говорится, самая последняя старуха — бедняк — и тот хотел быть хоть немножко чтоб красиво… Вот вы сейчас администрацию уже видели, музыкальную школу. Еще милиция, и лесхоз… ну, лесничество… — он перечисляет все сохранившиеся в городе деревянные особняки.

— Мне кажется тут заповедник надо открывать! — пытаюсь шутить я.
— Не-е… Скоро уже этому заповеднику… —  Александр Яковлевич ухмыляется, имея видно в виду, что заповеднику этому скоро конец придёт…

— Говорят, книга какая-то есть, вы не знаете? Мне женщина вот сказала: «приезжали люди из Брянска, показывали книгу, где есть мой дом»
— Да, есть местная… краевед местный написал, но он не про это писал… В библиотеку можно зайти в нашу, там… Городков по-моему… Архитектор. Тут еще много домиков таких, Можно по той стороне улицы пройти, за аптекой туда дальше. Там есть дом… Вот вы еще не застали… Там через дом был дедов подта́шек над этим… над калиткой, над лавочкой..

— Что там было?
— Подта́шек. Ну это, как говорится…— он вопросительно смотрит на меня, но я впервые сталкиваюсь с этим словом. — Навес, чтобы, как говорится, дождь, вот это всё… Балдахин такой деревянный. Был ещё над управлением сельского хозяйства такой же примерно. Был ещё один по той стороне… Не знаю, сохранился он или нет…

— А вот кстати — вспоминаю — там, на той стороне ворота такие солидные, не знаете это каких лет?

— Вот там? (показывает) Это дедова работа. Они у меня были такие же. Я потом переделал. Они узкие, под лошадь были, два с чем-то метра. Два десять что-то. 

— Машина не проходит?
— Да ну, куда там! Они старинные были сделаны, под лошадь. В Злынке две-три машины же было. В моем детстве во всяком случае…

— Скажите, а как тут уцелело так много деревянных домов? Тут вообще бои были?
— Какие тут бои… Ну здесь… пали́ли. Палили, да… Ходили палили. И ещё не известно кто пали́л. То ли, может быть, мародеры, чтоб скрыть свои следы, то ли немцы… Почему вот город был запален именно с вот этого дома, с нашего?

— Почему?
— Дак, вот именно, почему?! Не с края, а именно с этого дома, в середине. А ветер был южный и он пошел отсюда, и остановился там, на последнем доме. И все эти домики, всё это выгорело. А остался только крайний дом. А все эти дома выгорели. А кто? Людей-то здесь не было, люди все ушли в лес. Когда немцы объявили, что сбор, что будем отходить, люди естественно все ушли в лес. Как говорится забрали, что смогли унести. У кого корова была — коровы у многих были — корову за рога, да и увели в лес. И неделю, по-мойму, люди жили в лесу. Так что мародёрам было разгуляться где. Кто его знает.
— А деду сколько лет было во время войны?
— Где-то под семьдесят.  Отца моего в 41-м не забрали (тоже чего не забрали, непонятно)… В 43-м они от немцев у баб под юбками прятались. Потом забрали, как говорится, когда наши пришли, не обмундировали и в бой. Освободили же 26-го сентября город, а в октябре их уже кинули под Гомелем в бой, в начале октября. Ну их всех там… Почти всех… Единицы только вернулись, почти все легли. А про отца тогда получили, что без вести пропал. Но потом когда людей — кое-кто вернулся — спрашивали, говорили, что отец был ранен в левую сторону: рука болталась, а он еще бежит вперед, кричит. Ну это… в агонии… Ну потом упал… Ну а коль не обмундировали, так может быть где-то, как говорится, так и похоронили. А если только ранен был — рука почему болталась рука на ниточке? — значит где-то тут, слева был ранен… А обычно в левой стороне документы… Может быть даже, как говорится, и так получилось, что и документов нет… В общем, короче говоря, не известно что, где и как. Не вернулся и всё. Это где-то потом сообщили, что, мол, был ранен, в бою где-то, то ли 12 октября. А куда уже делся раненый, неизвестно. Может не довезли, может ранен так был, что не довезли… В общем война есть война…

Внук резчика рассказывает это так буднично, без поволоки в глазах, без взгляда устремлённого вдаль, совершенно просто, тем же тоном, которым рассказывал мне пять минут назад, как найти лесхоз: «Там направо, до улицы Карла Маркса и найдёшь»… Трудно поверить, что отец только и успел маленького Александра разве что на руках подержать…

— А вы в 42-м родились?
— Официально в 43-м, ну а неофициально в 42-м. Так что вот так… Знаете, как говорится, оно раньше было принято так: мужиков записывать немножко позже. Уже ж ещё в царское время было введена общая мобилизация. А служба-то была тяжелая, даже уже в последнее время: там двенадцать лет, потом семь лет… А служба тяжелая. А поэтому всегда старались, чтоб идти туда на службу более уже возмужавшими. Это сейчас вон, пацанов восемнадцати лет забирают. Ну что с них получается? Год он там служит. Что с ним получается? Дети ж еще! Самые обыкновенные дети. Ну и где-то я уже вот такую мысль прочитал, что забирают потому, что они еще не понимают смысла, у них страха нет перед… Еще не понимают, что такое «можно умереть»… так что у них страха нет. Даже после войны в 19 забирали!

Александр Яковлевич шумно вздыхает, протягивет мне свою широкую сухую руку, крепко жмёт.

— Так, ну ладно… Заболтал я вас…
— Да ну что вы… Спасибо вам, что вы бережете эту память, это сокровище…
— Так как говорится, это моё, никуда не денешься, надо беречь. Когда меня не будет, кто его знает, Есть конечно пара ребят занимается, но… мало… мало…

Друзья, если вы любите резные наличники, если вам по душе деревянное зодчество и вам тоже бы хотелось найти способ сохранить это в будущем, заходите в по ссылке https://planeta.ru/campaigns/okno2018  — там я собираю деньги на тираж футболок с наличниками, потому что верю, что это сможет подстегнуть интерес к ним.
Там же можно поддержать проект и просто так.

Спасибо вам!

#ВПоискахНаличников #Злынка #БрянскаяОбласть #ДеревянноеЗодчество #РусскаяАрхитектура #РезьбаПоДереву

Унук старого мастера

В Злынке — одном из самых красивых, в смысле деревянного зодчества, городков — разговорился я с бабушкой, сидящей на скамеечке под навесом, спиной к своему дому. Заборы перед домом тут не приняты: дома все стоят в одну линию, фасадами на улицу и отделяет их от дороги только полоска земли, метров пять-семь шириной, да несколько яблон, вишен, а то и просто невесть зачем вкопанные в землю до половины покрышки. Бабушка тут видимо часто сидит: над головой (наверное внуки)  соорудили навес, чтоб тень постоянная была; на коленках, привычно развалился кот.

Дом, выясняется, дореволюционный, года постройки она не знает, но — что случается гораздо реже — она называет фамилию мастера:

— Силин. Был такой, он резал их. Он много тут вырезал.
— Силин? А как его звали?
— Силин Федор… Отчество забыла. Это он тут жил. — она неопределенно показывает рукой и я делаю вывод, что «тут» — это не в смысле в этом доме, а вообще в Злынке. Она продолжает — И там (показывает на третий дом слева) живёть сейчас его унук. И он и сейчас живёть. Но он по другому занимается…

Внук, думаю, это прекрасно! Даже не знаю чему больше радуюсь: что внука расспросить можно будет, или тому, как она мягко произносит это «унук»…

— А это после войны он наличники делал, или когда вернулся, может вы знаете?
— Нет, они уже были. Это раньше. Вы знаете, он старый уже был, он на войну не ходил. Он старенький тогда был. Он уж старенький был. Это он всё ра-а-аньше резал. Тогда ещё. Очень много его вырезов по этой вот улице, потом, администрация наша старинная.
— Это его?! — удивляюсь я. Там столько резьбы, что одному там за всю жизнь наверное не справиться.
— По-мойму его. Он очень много занимался. По-мойму, это его, да, он очень много занимался.
— А ученики были ли у него, не знаете часом?
— Тогда не знаю. Вот не знаю. Сейчас больше нету никого. Он уже старенький был, редко когда занимался, больше рассказывал. Такой был… Сосед наш был.

Кот спрыгивает с её колен, идёт ко мне, трётся о ботинки. Я сажусь на корточки, он тотчас запрыгивает на колени, подставляет голову, ластится. По сравнению с нашим домашним мне он кажется таким маленьким. Котёнок прям.

— А у него тут мастерская была? — спрашиваю, наглаживая кота.
— Он дома делал всё. Да, дома делал. Хочите — зайдите, это унук его. — Бабушка улыбается глядя на разомлевшего своего кота, показывает на дом Силиных. — Он такой хороший. Поинтересуйтесь, може он больше знаить, откуда я-то всё?…. Но он немножко моложе меня, лет на восемь.
— Это внук Фёдора Силина? А он-то сам когда умер?
— Ну… я уж и не помню… Он уже давно помёр. Давно-о.

Кот неожиданно бодает меня, давая понять, что, мол, хватит, прикусывает легонько руку, спрыгивает на землю. Пару раз ещё трётся ушами о берцы и возвращается к хозяйке.

— А приезжали уже несколько раз фотографировали нас тут. И мне приносили, показывали: книга вышла, с этими вот вырезами, и мой дом сфотографирован. И я спрашиваю: «Откуда вы?» — «С Брянска.» А вы откуда?
— А я из Подмосковья.

— А, вы из Подмосковья. А то с Брянска. И они фотографировали. И потом тут один, у нас есть врач, он живёть в Выгоничах. И приносил мене книгу. Книжечка сделана, ну небольшая. Книжка. У переплёте. И там вся вот эта вот злынковская резьба есть и мне приносил, говорит: «Хочешь посмотреть на свой дом?». —  Я говорю: «Хочу». — «Посмотри» — говорит.
— Здорово как! Надо б мне её найти! А как называлась-то не помните случайно?
— Книга? Нет, не знаю… Он развернул, просто мне показал. Я обрадовалась: шутка нешто, дом свой в книге увидать! Насмотреться не могла, а название даже не спросила… Смотрела всё дом свой. Он так просто мне разворот показал: «Посмотри»… Ведь всё одно развалится однажды, уж этого-то нет давно, унуку его семьдесять лет отроду, а книга-то она всё подольше будет.

И словно бы напутствуя меня, она ещё раз показала на третий дом слева:
— Ну вы идите, идите, може он дома. Ему приятно будет.

#ВпоискахНаличников #ДеревянноеЗодчество #nalichniki #наличники #Злынка #БрянскаяОбласть #деревянноезодчество #домоваярезьба #window #русскаяархитектура #wooden  #architecture #archimasters #sojanelas  #oldrussianhouse  #oldhouse  #ornate  #wonderfulwindows #russianarchitecture #woodcarving #oldbuilding #thebest_windowsdoors  #russia #архитектура #порусски #фотодляроссии #путешествия