Старица, Путин и даже Трамп…


…— Здравствуйте, а вы не подскажете, этот дом каких лет примерно?
— А зачем вам?

Бабушка хоть явно и не хозяйка дома, но сидит, отдыхая, в теньке неподалёку. Чего ж, думаю, не порасспросить.

— А я просто изучаю деревянное зодчество. Резьбу.

— Ну знаете что… Я не знаю…
— Ну хоть примерно может? Сто ему лет, или больше?
— Не, да ну, нет… Наверное пятьдесят. Я хорошо помню как его строили, это в начале… Шестидесятых что ли? Или это другой?

Несколько секунд она смотрит на дом с удивлением, потом заключает:

— Да вы не слушайте меня, я всё путаю, я старая стала. Другой дом сказала. Этому может сто лет и больше, не знаю. Правда, не знаю. А вы сами не местные?
— Не, я из Подмосковья.
— Ой, далеко, деточка… И за эту чепуху надо приезжать нарисованную?
— Ну да!

— Ну плотят хоть что-нибудь? Даром же не поедешь!
— Ой, — улыбаюсь, — там сложно всё.
— Не, нехай плотят, что ты, дитёнок! Нельзя… Та раньше было в мою бытность (она произносит «у мою бытность»): работаешь туда, работаешь сюда, а всё одно плотят. Сейчас всё: сиди на месте. Неправильно Путин сделал! Он же какой пример подал? Пошел на пенсию — освободи, дай людям, чтоб люди устроились, дожили тоже до пенсии. Молодёжь… Куда им деваться бедным. Покончали и некуда…
— Это в смысле, что он разрешил работать пенсионерам? — не совсем понимаю я.
— Работают же! — негодующе взмахивает руками бабушка. — Он сам и работает! Я не работаю. Нет. А работают же. Пенсионеры работают. А я б сказала так: «Пришел срок? До свидания, дай молодым места. Что они на рынке стоят с институтами?» А что стоят? Когда что продадут, а когда не продадут. А кому покупать? Денег нет ни у кого давно. А пенсионеры места занимают.
— Ну а как им не работать? Пенсия же небольшая…
— Ну что пенсия… Да, никакая пенсия. Никакая. Минималка — попробуй прокрутись. Если б не аптека хотя бы! Аптека дорогая. Во получу пенсию, отдану за эту хату, отдану за аптеку половину, и детям — дети немалые, да у них унуки малые, надо хоть по сколько-нибудь помочь. Всё! У меня детей трое было, да Гришка помер у пятьдесят пять, не женился и мне не оставил никого. Уж я плакала-плакала, а всё радовалась, «спасибо Господи» говорила, что забрал его: он очень уж пил, уж так пил, что всё пропивал. Я с ним столько беды перевидала, не сказать… А как помер, так всё равно жалко, хоть сорок лет пил, не работал нигде, ни одного дня… А я всё при нём: младший же, кровинка… Так он при мне и жил… и помер у меня…


Она вздыхает и замолкает, погружаясь в свои думы, а палочкой рисует что-то в пыли. Я сажусь рядом, смотрю на узоры и тоже погружаюсь в какой-то транс, размышляя о том, что мы сидим рядом с таким разным багажом — две вселенные, соприкоснувшиеся на секунду. Настолько разные, что и представить невозможно…

Вдруг она оживает, словно вспомнив о чём-то и невпопад произносит:

— А сам-то! Иди, проживи на пенсию! А кто в долг даст? Кто бедный, тот бы дал — так нету, а богатый не даёт, говорит: «Надо уметь жить!»
— А вам сколько лет? — решаюсь спросить я.

— Ой, деточка, много. — Она поворачивает на меня покрытое мелкими морщинками маленькое лицо. Улыбается полупрозрачными серыми глазами. — Сколько думаешь?
— Шестьдесят уже наверное? — вру я даже быстрее, чем успеваю подумать, что надо бы сказать меньше, чем на самом деле.

Она смеётся:
— Ой, молодую из меня сделал! Больше, больше… Девяносто два.
— Ну почти угадал, — смеюсь. Я хоть и приврал, но что девять десятков перевалило, всё равно не предположил бы. — У вас глаза какие молодые!
— Одни глаза и остались, — устало отвечает она. — И то оперированные. Ничего здорового не осталось.

— Но глаза смотрят?
— Неважно. Неважно смотрят. — И, как это часто случается с пожилыми людьми, вдруг меняет тему безо всякой видимой причины. — А мне Москва не нравится. У тебя там квартира или дом?
— Квартира, но в Подмосковье правда.
— Знаешь, я квартиру называю КПЗ. А своя хатка как родная матка. Вышел — что захотел, то сделал. А это вот сейчас уже отопительный сезон давно уже обрезали, не топится у зятя у дочки квартира, они в Кировске живут. А столько принесут платить — ой-ёй-ёй! Вот сейчас им принесли четыре шестьсот! А отопительный сезон давно уже кончился! И плиту прибавь, свет прибавь, газ прибавь, это всё на пять с лишним! А пенсия одиннадцать! Да еще две добавь, да аптека, что остаётся? А что делать?

Бабушка вздыхает, отворачивается. Я не вижу, но кажется она промакивает платочком уголки глаз.

— А пусть хотя бы и так. — дрожащий её голос подтверждает мои предположения. — Пусть уже и так. Только бы не было войны, пусть уже и так. Только жалко, вас-то жалко: детей, внуков. Только б не было войны, Господи… Страшно подумать… Ведь могут же эти… Эти могут… Трамп этот, Путин. Я смотрю: «Столько лет все держались, а эти могут. Путин молодец, а как вдруг не удержится?»… Каждый день молюсь за него, чтобы хватило у него удержаться, чтоб только бы войны он не наделал…

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #Тверская область #Старица #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Про иностранные слова, смелость, кризис и планы на субботу

Про кризис:

…— Вот ты прикалываешься, а у нас всерьёз народ меньше курит из-за денег. И наверняка есть и ещё какие-то положительные эффекты…
— Может быть меньше пьют? Или это святое? — Нет, ты знаешь, пить можно нерегулярно, а сигареты… ну ты же… как бы… это же постоянные издержки. А водка это переменные издержки. Плюс сигареты — это индивидуальное потребление, а алкоголь — ты можешь с кем-то совместную закупку осуществить… — И что, серьезно местные жители именно такими терминами оперируют?
— А что тут такого?

Про иностранные слова:

…— А у нас тут недавно прикол был: на местном телевидении брали интервью и корреспондент перепутал значение слов «краудфандинг» и «монтесори».

Про смелость:

…— Вы извините пожалуйста, я должно быть напугал вас своим вторжением? — Да нет, что вы, ничего страшного! Просто я, как увидел вас в окне с этими камерами, чуть, простите, не обосрался!

Про патронаж:

…— Это вы, наличники, в рамках года литературы что ли снимаете? Или всё ещё по поводу года культуры нагоняете?
— Не, это вообще не связано!
— Ой, да ладно врать-то! Мы тоже ничего не успели. Не надо стесняться!

Про планы:

… — Вам наличники нужны? Забирайте!
— Ага, смешно!
— Нет, я серьёзно! Кирпичи вон. Суббота завтра. Мы дом обкладывать будем, всё равно их снимем.
Затем мужчина потягивается и мечтательно добавляет:
— Эх, а вечером баньку затопим!
— А наличники что, выкинете?
— Зачем? Я ж говорю: баньку затопим!

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #КостромскаяОбласть #Галич #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #разговоры

СохранитьСохранить

Выше Ивана Великого и круче Рыбинска

…— За старыми домами? Это надо походить. Тут весь лягушечий посад ещё остался. Ну это… походить надо. Ну и в деревни вот… Тоже..
Полный довольно, белобородый мужчина, прогуливающийся с голым торсом и полуторалитровой бутылкой пива, охотно взялся рассказывать о сохранившихся деревянных домах, но споткнулся я об его повествование в самом начале:


— А Лягушечий посад — это где?
— Ну центр… Лягушечий посад. Ну спросишь там… В карте не смотри, там нету этого…
— Это историческое название что ли?
— Да. Когда строить здесь начали, в шестидесятых годах, здесь было болото. Там — он показывает куда-то вдаль, — идет промышленная зона, там ангар… ну короче там сзади, вода вон до сих пор стоит… да… такое вот лето  — и воды вон скока стоит. И картошка там всё. Туда дальше вообще всё…  — тут он делает паузу и на секунду прикладывается к бутылке. — Так вот с того, что было болото и лягушки, так и пошло. Здесь же посады были…
— Посады? Это в смысле… — начинаю вопрос я, но досказать не успеваю.
— Посад это улица. — обрубает он столь нетерпеливо, что я даже удивляюсь такой резкости, —  по старинному оно так. Как бы поэтому… по истории это же поселение. —  он делает акцент на слове «поселение» прикладывается к горлышку уже надолго. Затем выдыхает тяжко, вытирает рукой усы, смотрит на свет сколько осталось и продолжает. — Здесь своих населенных пунктов… верней… как их на… — икота пробивается и не даёт ему договаривать слова — назвать… как бы ру… русских нету… здесь жили…

— В смысле ссыльные что ли? Привезли и поселили?
— Не… нет! Они сами приходили! Поселениями… Есть даже фильм, вот когда Ростов Великий вот это… образо… вывался… вот это прочее-пятое-десятое, князь этот, Владимир… Это было поселение как бы… Там ещё дальше, вот поедете за деревню… — он тяжело сглатывает, давя отрыжку, выпивает ещё несколько глотков, — за деревню… там будет поворот на.. это… на… налево и вот если там…

Однако в этот момент внутренний навигатор похоже капитулирует перед алкоголем и маршрут заканчивается бессильным:

— короче надо историю смотреть. Из книжек здесь очень это… это же колокольня она бо… большое значение вот имеет, а делать ничо не делает. Она ж оказывается выше колокольни Ивана Великого в Москве.

— Да ладно!

— Да — с гордостью распрямляется он. — Она сто с лишним метров. А колокольня Ивана Великого — «я никогда не думал, что двузначное число можно произнести настолько уничижительно» — восемисят восемь. Её разрешили построить только с тем условием, что она будет ниже той… Ивана Великого.

— Ну? — нетерпеливо требую я. — И как?
— Так вот поедите — посмотрите: она построена в низине! Все колокольни, все церкви, они строились на холмах! На возвышенностях. И вот она… а она построена в низине! Тут же какое богатое село было. Тут, знаете, каменных домов было больше, чем в Рыбинске. Восемьдесят каменных домов было уже в начале прошлого века!
— Двадцатого?
— Девятнадцатого! — воздевает он палец к небу. — Здесь вот тут… Собсна говоря, у меня дедушка, царство ему небесное, он на колокольню эту лазил. Она ж горела два раза! Он там… Там часы были наверху! И на последнем ярусе… — он повторяет, словно желая подчеркнуть важность этих слов, — на последнем ярусе, жили монашки. Они вот кажное утро туда подымалиса и спускалиса. Она когда загорелась, дед их спасал. Лестница-то была деревянной, они обгорелиса. 


Тут он, словно горн, поднимает бутылку к губам, да так надолго, что я начинаю задумываться, не забыл ли он, часом, обо мне. Бутылка заканчивается, он тяжко вздыхая ставит её на землю и тут же достаёт из кармана большой пакет с тыквенными семечками, за которые сразу же и принимается, поминутно отплёвываясь в траву.

— А в какие годы колокольня горела? — спрашиваю.
— Я так не помню… Да я маленький был… И вот это тоже со слов… это болото всё и называется Лягушечий посад. А на карте нет.
— То есть, выходит, что нигде, ни в каких картах этого названия нет, а местные все знают?

— Да, но, вот… ммм… эта… потом… ммм…

Он ещё несколько секунд издаёт какие-то малопонятные звуки, однако всё же собирается с силами, трясёт головй и продолжает:

— Потом вот эта… М… Мо́логская вот там вота улица, Мо́логская. Ну Мо́лога.

— Это в честь речки?

Отрицательно качает головой и пальцем строго так вправо-влево:

— Речка была не-не… Речка называется… Называлась… Это щас она — Он снова начинает икать — называется Са… …ра. А она называлась просто Ра! А потому что здесь были поселения, здесь жили народности малонаселенные! Угоро-финские! И они относились… Почему вон тут все названия здесь такие замудреные? От там едешь улица… не, не улица, а река название там… как бы… Ки-не-шма! Там всё…  Фино-угорское! — было видно, что он силился подобрать правильное прилагательное, сполна описывающее всю замудрёность названий, и явно радуется найдя нужное. — Здесь была царица какая-то, правила. А основатель этого селения, как бы практически всего… Вот там церковь вы проехали… Мимо кладбища… Вот как заходите на кладбище, там будут камни такие стоять, перед этим… основатель как бы этого Поречья… У него кстати был каменный забор, у этого монастыря… — почему-то вдруг воспоминает он. — А основатель его Эмильянов.

— Емельянов?
— Да. Он какого-то тыщу семсот уже такого… и его улица, верней переулок, есть в Москве. Он занимался мануфактурой. У него магазины были, целая улица. И где? В самом центре, где Арбат! Во.. В том-то и дело. А основатель этого завода, знаете? Это же француз основал! Он назывался завод душистых трав. Цикорий здесь сушили. Здесь котлы были привезенные с самой Франции, ну… А этот француз, ему Петр Первый сказал здесь построить завод. Он это место… типа для Катьки, как её дача была. А француз… С этим французом Коркунов был его заместитель, который в то время имел… это он потом уехал на юг, а тут все помнят — начинал он отсюда.  Так он считался тут богатым, у него было пять тысяч рублей! Он считался самым богатым.

Некоторое время он молча очищает семечки ест их. Я в своё время так и не освоил эту хитрую науку, а он довольно бодро чистит: чувствуется, что за его спиной этой шелухи уж если не Эверест, то Казбек-то наверняка.

И вот здесь делали цикорий, вот это всё прочее, травы вот эти лечебные… А там вот по улице почему вон есть конский поворот? Там стояла сотня Куликова. Генерал Куликов. Он выиграл во Французии… Ему Катька отписала тут… Ну и у него там целая конница стояла… Здесь дохера интересного! Ну эт надо… — он фокусирует глаза на мне и, видно вспомнив о важном, почти кричит, — здесь же музей же есть! В музее там наличники кстати тоже есть! Вот улица.. эмм… эта… как её… ну… Ну башня, от неё едете налево, оттуда направо… едете там прямо, там поликлиника, а после неё детский садик.  И там как раз, вот есть этот музей. 

— Краеведческий? — логично уточняю.
— Огородника! — передразнивает он меня.

— Почему? — смеюсь.

— А потому что здесь вот огурцы, здесь вот вся эта рассада отсюда пошла по всей стране. Отсюда же Пётр отправлял всех местных в Голландию учиться. Огородному делу, ну! А краеведческий в Ростове есть, потому у нас — «Музей Огородника». У нас здесь весь посёлок, если один вот родня, то целая улица она будет родная, понимаете? Если фамилия одна, то хоть через дом, хоть на другом конце — а всё если Куликовы, то они мне родные, моей там какой-нибудь тётки, а её сын уже троюродный и пошло-пошло…
— Куликовы? — переспрашиваю, — Это вы от того самого Куликова?

— Нет… Вот мы тоже считали, что от того самого. Нет, не того. Тот генерал сам по себе.

— А то приятно такого предка-то поди иметь?
— Хм… — Мечтательно как-то произносит, —  может быть. Кабы  вот не дед мой, царство ему небесное, он же сюда приехал. Кабы переселенец считается.

— А откуда?
— Не, не знаю. Не знаю. Ладно, пойду я. А то чего…


PS В разговоре речь идёт о селе Поречье-Рыбное Ростовского района Ярославской области. Но разговор этот состоялся в соседнем селе Огарево, поэтому наличник на фотографии оттуда.

PS2 Колокольня в Поречье-Рыбном на самом деле имеет высоту 94 метра (Иван Великий 81), и считается самой высокой колокольней, построенной не в городе.

#ВПоискахНаличников  #ЯрославскаяОбласть #ПоречьеРыбное #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Владимир Иванович Быстров из Есеновичей

…В начале мая на одном из грунтовых просёлков Тверской области бью по тормозам поднимая столб пыли: не часто такое увидишь. Хотя может показалось? От неожиданности пролетаю несколько десятков лишних метров, хватаю камеру, подбегаю ближе к дому — нет, не показалось: на голубом фасаде, между аккуратных наличников резные деревянные строки Заболоцкого. «Не позволяй душе лениться… полностью!»

От таких находок перехватывает дыхание: обычно едешь искать резной дом, зная о нём заранее, или — еще проще — адрес кидает кто-нибудь со словами: «там дом удивительной красоты». Сейчас же — чистой воды удача.

Не успеваю сделать и пары кадров, как, заслышав меня, во дворе начинают заливаться лаем собаки, а ещё через секунду из калитки показывается хозяйка дома.

— Какой красивый необычный дом у вас… Что такое… Это почему так?.. — от волнения путаются мысли слова.
Хозяйка улыбается:
— Да читайте, читайте! Это Володя выдумал такое! Проходите, — она машет рукой на собак, — там они не выйдут. А собаки заорали, Володя говорит: «Там кто-то к тебе пришел!». Проходите-проходите!
— Это муж ваш, я правильно понял? Это он каждую буковку из дерева?..
— Муж мой, да. У нас ещё с той стороны… Ну потом приболел и не закончил всё это дело.
— Ну он жив, в здравии?
— Ну после инсульта еле ходит… Но ничего-ничего… Нормально! Восемьдесят один год. Замечательно!
— Ух… — Я смотрю на дом, не могу собрать воедино мысли… — а как это ему в голову такое пришло?
— А вот не знаю, — смеётся она. — не знаю, чего ему двинуло в голову. Очень долго и много вырезал-сидел…
— Я сфотографирую? — поднимая камеру, уточняю.
— Пожалуйста! — настойчиво говорит хозяйка.
Делаю ещё несколько кадров.
— К вам наверное постоянно журналисты ездят местные? И не местные!
— Да никто к нам не ездит! — со смехом отвечает она. — Какие девчонки остановятся разве, так ради интереса. Да вы пройдите ближе, не бойтесь! Этот кашалот мой не тронет!
Я подхожу к калитке, оттуда рявкает здоровый такой, не сказать, чтоб добродушного вида пёс. Обращаюсь к нему:
— Кашалот! Ты, говорят, кашалот? Ты меня не съешь?
Пёс бодает руку, требуя ласки. Чешу его за ушами, он щурится, возле ног растекается большая лужа. Хозяйка, улыбаясь понимающе, спешит объяснить:
— Он от удовольствия, паршивец. От удовольствия фонтанит. Бывает. Да вы проходите-проходите!

— А что это сверху еще написано на наличниках?
— Это «Быстров» там у нас! Это фамилия там еще написана!
И только я собираюсь распросить о мастерской, как она сама рассказывает об этом:

— В предбаннике, вы знаете, холодно. Вот так инеем покроется весь, сидит, и проволочинкой — какая-то там конструкция у него — режет. Он не лобзиком, у него проволочка, она горит и вот он ей как-то там двигает…
— Проволочка, которая горит?.. — не понимая ещё переспрашиваю я.
— Это не лобзик, как-то он там включает, у него штучка такая была, это он всё тут занимался… Не знаю, кто это ему придумал, наверное какая-то штучка такая, как он включит и пошел. Даже он многие наличники в Есено́вичах делал сам.
— А я видел! Как раз у ваших соседей я вот недавно снимал аналогичные вашим!
— А я, вы знаете, в начале он принес там, на крыльцо мне положил, я и не видела, что там Быстров написано, а потом стала их передвигать, стала их вытирать: ну он положил еще некрашенные…
— А он выреза́л по одному слову и приворачивал сразу?
— Нет, всё там лежало в кучках по порядочку. Там порядок идеальный, там всё помнится, всё знается! Мы стройкой занимались, дрова пилили: где какой у нас шуруп, где какой саморез, в какой баночке лежит. Настя говорит, если бы Володи сейчас не было, вы полдня бы собирали вещи, полдня б работали. Всё, где-что положено, где, всё на свете — он знает.
— А он давно это всё устроил?
— Ну он давно этим занимается, по жизни. Сейчас ему восемьдесят один. Так что вот такие дела.
— А что за герб у вас тут?
— Есено́вичей это герб! А там вон, видели? «Быстров Владимир Иванович и Лидия Васильевна», понимаете? — она показывает на табличку с номером дома, где под цифрой шесть буквы «ЛвВи».
— Да… Я хотел спросить как раз! — смеюсь, — Ну надо же!
— Терпения сколько надо, вы не представляете! Это ж надо сидеть вот это… каждую дырочку просверлить, потом проводок этот отсоединить, опять закрепить…
— А Владимир по работе тоже деревом занимался?

Хозяйка удивляет ответом:
— Он был учитель физики и директор школы. Дом он сам тоже строил. В 92 году начал его строить, а в 94-м мы сюда переехали. Нам там квартиру напротив школы благоустроили, ну каземат конечно. А тут сами себе хозяева́: когда вот вздумала, я затопила себе лежанку, купила дрова и думать ни о чем не надо. И я знаю, что у меня дома тепло! А там за квартиру заплатишь и… ой, что было там… каземат, я говорю. Ну я гундела-гундела, и он схватился, давай дом строить. О, котяра наш пришел. Тима! Ну покажись, красивый наш!

Кот смотрит на нас непонимающе, потом ложится аккурат посреди нарциссов.
— Ой, ну вредитель! — качает головой Лидия Васильевна, но ничего не предпринимает. — Маленький когда был, помидоры мне с окна бабахивал, рассаду. А сейчас вот тут вредит. Чеснок там посадила, всё. Приходила, лежит мой чеснок. Разрыл всё, выкинул: «Нечего мою территорию занимать».
.
Я хожу ещё вокруг, снимаю покрупнее детальки и кота.
— А вы буквы подкрашиваете? Сложно вообще ухаживать за домом?
— Нет, нормально. У нас сейчас две пенсии, нормально удаётся. Две пенсии пока у нас на двоих. Он инвалид правда, но нормально. Ничего, шмарыхает немного и слава богу.
— Ой, шмарыхает, — это что значит?
— Ну ходит так чуть-чуть…
— Вы передавайте ему пожалуйста здоровья и сил! Это не только от меня, это ему тысячи людей желают, я уверен!
— И вам мирного неба над головой! С днём победы кстати!
— Спасибо вам!

Хозяйка уходит, я ещё немного снимаю дом и за его углом напоследок обнаруживаю на стене ещё одно неизвестное мне стихотворение, которое довершает картинку:

В чем смысл жизни? А он в том,
Чтобы свой построить дом,
Сына или дочь родить.
Сад неплохо б посадить,
Людям мир, тепло нести,
Не лениться ЗОЖ вести.
Никого не огорчать,
Всех обидчиков прощать.
Каждым мигом дорожить,
Петь, смеяться и любит

#ТверскаяОбласть #Есеновичи #ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Где купить бритву

…— Фотографировать? Это пожалуйста, это пожалуйста… я же вижу, вы для дела… Пожалуйста-пожалуйста… — смиренно наговаривает бабушка и отходит в сторонку, чтобы не мешать.

Я её издали приметил: маленькая совсем, в белом платочке, сером непонятном, не то платье, не то халате, и тапочках на шерстяной носок. Говорит тихо, медленно и голос высокий такой, почти детский.

— У меня к вам просьба одна будет… — Произносит она через несколько секунд, — у меня, у мужа сломалась бритва! Где купить бритву?
— А… На станции наверное ближе всего… — теряюсь я, — ну или на рынке…

В этот момент старушка подходит ближе, протягивает мне руку и я замечаю в сухом кулачке пятьдесят рублей:— Если я вот доверю вам вот эти деньги, вы могли бы…?
Я не дослушав, перебиваю:
— А какую надо? Вы скажите, я просто съезжу, привезу, я на машине…

Она, однако, вдруг сникает, теряется:
— Вот такая она квадратная… она такая, такая, синяя такая была…
— Нева может? Спутник? — перечисляю я все знакомые названия советских сменных лезвий.
— Я не знаю, дочка… Вот он как ушел… Он может и купил уже…
— А, так ваш муж пошёл за ними? Ну так он купит наверняка!
— А я думаю, на всякий случай, может если вы мимо будете? Ох, знаете, я переживаю за него всё время…

Она внезапно смотрит под ноги, немного топчется на месте, находя ей одной заметную кочку — даже не кочку, неровность на дороге — вся вытянувшись и от этого почему-то став ещё тоньше и ещё меньше, вглядывается в даль, привставая на носочки на этом, едва ли дающим дополнительный обзор, клочке земли.

— А какое число сегодня? — оборачивается она неожиданно.
— Тринадцатое… — озадаченно отвечаю.
— Так. Ну ладно, тринадцатое, значит, число. А вы к нам надолго?
— Нет, — удивляюсь я произошедшей в этот миг перемене: минуту назад это была потерянная, невольно вызывающая сочувствие бабушка, а теперь в голосе я слышу требовательность, жесткость.
— Я проездом. — Рассказываю в трёх словах о наличниках, о поиске, а сам внимательно смотрю на бабушку. Её будто подменили: глаза цепкие, внимательные, руки уже не свисают бессильно, а то платочек поправят, то в карман юркнут, то показывают что-то… да и не топчется она уж вовсе, стоит просто и уверенно! И речь другая совсем. Спрашиваю об истории дома.
— Наш дом очень старый. Мы купили его тринадцать лет назад. А там сколько он стоял, я не знаю. Ну как не знаю… Его перевезли сюда в начале тридцатых из деревни, это я у соседей выспросила. Тут был у нас один старожил, всё знал про всё, но помер уж. А мы приехали сюда из Сибири. Тринадцать лет назад переехали.
— А откуда сюда?
— Алтайский край, Бийск.
— Ого, я всё надеюсь до ваших мест доехать!
— А чего вдруг? — удивляется она.
— Да, говорят, там очень красивые деревянные дома есть…
— Да… Люди живут… Вот еще… где-то муж я не знаю… Переживаю… Он ходит медленно… Он ветеран у меня… У него ноги… — нараспев, размеренно отвечает мне та самая старушка, которую я заметил в начале.
— А он давно ушёл?

Снова опущенные безвольно руки, потерянные, чуть заискивающие, глаза, едва дрожащий высокий голос, вся сила которого куда-то вдруг исчезла.
— Не знаю, ребятки, не знаю, часов нет у меня. Я вот и день-то не знаю какой сегодня. Вот жду его стою… Вы наличники, я вижу, да? Дело ваше… Но вот они потрескались… Сейчас уже по другому… Навесные какие-то потолки… всё предлагают… — И словно ускоряясь до нужной скорости, как разгоняющаяся на пружине пластинка, она вдруг снова оживает:

— Да, кстати, у меня к вам просьба! Если вы найдете человека, который мог бы отремонтировать… Пойдемте! — она, не дожидаясь ответа, поворачивается, идет, к калитке продолжая говорить. — Нужно, чтобы он добросовестно поработал, задача не сложная, но я не знаю никого.

Мы довольно бодро заходим за калитку, налево под навес сарая, там она показывает предмет своего беспокойства:
— Видите, угол совсем отваливается.
— А! Вам штукатур нужен?
— Конечно, конечно. Пойдёмте.

Она выводит меня обратно со двора на улицу, продолжая говорить:
— Наличники были красивые у нас, когда мы, наверное, лет пять назад всё покрасили, весь дом покрасили! Всё обновили тогда, покрасили. О, действительно было очень красиво! А сейчас уже — она замедляет шаг, и я опять замечаю в голосе ту необъяснимую перемену — а сейчас… денег нет… желания нет… времени нет… всё уже ушло, всё пропало, всё ушло… Муж вот что-то всё нейдёт… уж я сколько его жду-жду… а нету его…

#ВладимирскаяОбласть #Владимир #ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

В поисках наличников, разговоры #3

…— Извините, а это ваш дом?
— Нет, не мой. — Потом строго — А вы зачем фотографируете?
— Так вы ж сказали, — смеюсь, — что это не ваш дом?
— Ну мало ли я чего сказала!

…— Подскажете, где у вас тут деревянные дома с наличниками найти можно?
— Рухлядь эта гнилая? Да полно где. Так а на кой она кому сдалась?
— Ну я изучаю деревянное зодчество по всей стране.
— А, ну до́бре, до́бре… Это дело нужное, полезное…

…— А вы точно не террорист?
— Ну разве я похож на террориста?
— Так а я ж без очков!

…— Вон там, смотрите, две кисти на наличниках, это простые люди, здесь вот, как у нас, три. Это, по местным традициям более гостеприимные хозяева считается.
— А у ваших соседей вон восемь, это что значит?
— Да эти просто шибко выпендриваться любят!

…— И что вот так ездишь по везде?
— Ну да.
— И что так везде вот с фотоппаратом этсамое?
— Ну конечно!
— Ну хорошо, молодец… — задумчиво. — Не всё ж по подъездам да под заборами бухать-то…

#СвердловскаяОбласть #Быньги #ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

Геля и Андрей

(В тексте речь об ином доме, нежели на фото. На том резьба была к сожалению уже утрачена)

…Обычно к таким домам ведет хотя бы тропка кошачьих следов, но здесь даже их нет. Двери настежь, сугробий язык тянется через сени, я перепрыгиваю его, оказываюсь в сумраке комнаты. Не знаю, что я здесь ищу, но вот уже который раз, видя открытую дверь пустого дома, я не раздумываю и захожу.

Против обыкновения, здесь вполне чисто и нет ощущения, что дом покидали в спешке, забрав лишь самое необходимое: шкафы пусты, на полу у стены лишь две стопки, видимо оставленных по ненадобности, книг, каждая высотой по колено. У окна стол, на нём неожиданно белая скатерть с вручную вышитыми по краям цветами. Солнце освещает косыми желтыми лучами поверхность, а на ней… чего тут только нет.

Я подхожу ближе.

С дальнего края стола наперебой врут два будильника — один показывает четыре часа, другой — одиннадцать. Рядом с ними — россыпь расчёсок, очки, двое ножниц, несколько круглых железных банок с надписью «вазелин», коробка от аудиокассеты с лезвием «спутник» внутри. А по центру — рассыпавшаяся стопка документов. Беру наобум один, сдуваю пыль, открываю.

Профсоюзный билет.
Рогова Ангелина Карповна, год рождения: 1943…
С фотографии на меня не мигая смотрит усталая женщина лет шестидесяти, в очках и с короткой стрижкой. Взгляд серьёзный, неуютный. Кручу в руках документ (больше всего он напоминает паспорт), замечаю, что на каждой странице по центру ярко выведено «Профсоюзы — школа коммунизма». Усмехаясь кладу билет и беру в руки другую корочку.


В этот раз попадается какая-то учительская награда, но, видно, однажды сильно промокшая, прочесть детали невозможно ни внутри, ни снаружи. Откладываю вправо и достаю нечто похожее на открытку. Однако обманываюсь: это, вероятно, вкладыш к документу. На выцветшем картоне текст: «Тов. Рогова Ангелина Карповна, за ваши заслуги в обучении и коммунистическом воспитании учащихся и многолетний добросовестный труд, Президиум Верховного Совета РСФСР указом от 16 мая 1987 года присвоил Вам почётное звание «Заслуженный учитель школы РСФСР».

Заслуженного учителя, я полагаю, кому попало не давали, то-то её взгляд на профсоюзном билете мне запомнился. «Ученики, мелькает мысль, её наверное боялись…» С каким-то уважением и осторожностью откладываю вкладыш в сторону и принимаюсь читать следующий за ним документ.

Удостоверение номер такой-то.
Тов. Рогова Ангелина Карповна, награжден(а) значком «отличник просвещения СССР». Подписи: Министр просвещения и председатель ЦК профсоюза работников просвещения высшей школы и научных учреждений.  4 ноября 1986 года.

На правой стороне разворота пояснение: «Нагрудным значком «Отличник просвещения СССР» награждаются лучшие учителя, воспитатели, научные работники, организаторы народного образования, … за большие успехи, достигнутые в области народного образования, и активное участие в общественно-политической жизни.»

Из под следующего документа торчит небольшая открытка, вытягиваю её и что-то осыпается с сухим шелестом. Открытка на этот раз оказывается приглашением на свадьбу: простой листок желтоватого картона сложенный вдвое, на манер студенческого билета. Снаружи оттиск «Приглашение», внутри синими чернилами старательно выведено: «Марина Ивановна, Артём Васильевич и Саша, приглашаем вас на торжественный вечер, посвященный нашему бракосочетанию, который состоится 23 июня 1962 года в 15 часов, по адресу: Кострома, улица Машиностроителей 9…
Геля, Андрей»

Я стою в пустом доме и улыбаюсь. Представляю, как в этой самой комнате, тогда ещё вовсе не Ангелина Карповна, а просто Геля подписывала приглашения на свадьбу, как они с Андреем выбирали кого позвать, как, может быть ссорились, мирились, как рассылали потом эти приглашения и как одно, по-видимому, не отправили и оно осталось лежать где-то в ящике на полвека…

Задумчиво откладываю приглашение вправо, беру следующий листок. Опять Ангелина Карповна, опять что-то школьное. Сплошная школа… «Хоть бы свидетельство о рождении какое-нибудь попалось, ворчливо думаю я.» Перебираю ещё.

«Хранили же эти документы, думаю, столько лет… важно ведь это было… А теперь всё брошено… Всё это показалось кому-то тому, кто последним наводил в этой комнате порядок, совершенно не важным…»

Тут до меня доходит, что стопка, вероятно, сложена была в хронологическом порядке и я сейчас иду вглубь времени. Приподнимаю большую часть документов и достаю снизу два склеившихся меж собой листка. Первый — плотный картонный, второй, судя по всему, обычный тетрадный, в линейку. Осторожно, стараясь не разорвать сухую бумагу, разъединяю их и читаю сначала картонный.

РСФСР
Свидетельство о смерти номер…

гр. Рогов Андрей Корнеевич умер 10.05.1967 (десятого мая одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году). Возраст 24. Причина смерти: лёгочно-сердечная недостостаточность, о чём в  книге записей актов гражданского состояния 1967 года мая месяца 10 числа произведена соответствующая запись за №5…

«Ага, думаю…» 

Что за «ага», и какой из этого следует вывод я не знаю: я уже открываю следом за ним лист второй. Он, действительно тетрадный. Сверху аккуратно школьным почерком выведено: «Автобиография»

Я успеваю обрадоваться, что это наверное Ангелина Карповна, но оказывается нет: сквозь шестьдесят три года, и две с половиной свои жизни, синим пером по высохшей от времени бумаге пишет мне, её муж Андрей:

«Я, Рогов Андрей Корнеевич, родился 1 июня 1941 года в г. Ленинграде. В 1948 году поступил учиться в Белавинскую семилетнюю школу, которую и окончил.
Членом В.Л.К.С.М я не состою, т.к. 14 лет мне стало только 1 июня 1955г. В школе я был председателем учкома и работал в классной редколлегии.

Моя семья состоит из одной матери; отец погиб на фронте во время Великой Отечественной войны. Мать работает колхозным почтальоном, т.к. потеряла трудоспособность и не может работать на более тяжёлых работах.

Мы получаем пенсию 112 руб.
На территории, оккупированной врагом, мы не были: мать эвакуировалась со мной из Ленинграда перед захватом города врагом.

13 июня 1955г.  Подпись, Рогов А.К.»

Я стою в пустом доме и не знаю что мне со этим всем теперь делать… Кладу документы обратно, фотографирую. Запоминаю как вечерний свет ложится на стол и на светлые в цветочках обои. Запоминаю, как серебрится пыль в лучах и как здесь пахнет затхлостью и старой бумагой. Как вдруг вздыхает что-то под полом, когда я делаю шаг к двери. Как скрипит снег, и как забивается он за отвороты ботинок, когда я ухожу прочь от дома и как голубым светом заливается заснеженная земля, тотчас после того, как солнце скрывается за горизонтом.

PS На фото — фрагмент резьбы из Томска.

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #ТомскаяОбласть #Томск #ДомоваяРезьба  #nalichniki #наличники

Мойщик

— Слушайте, а вы деревянным зодчеством увлекаетесь?

Я не был готов к этому вопросу. То есть увлекаюсь, конечно, но заезжая где-то между Калугой и Белгородом, на автомойку, чтобы смыть тысячи налипших на лобовое стекло мошек, я никак не мог предположить, что и здесь меня это как-то настигнет. Ясновидящий он что ли?

Шестерёнки в моей голове, вероятно ворочаются дольше обычного, потому что парень, вытирающий внутреннее стекло двери багажника, решает пояснить:
— Ну у вас календари…
— А! — Машу я рукой с заметным облегчением.
— Календари! Да! Ещё как увлекаюсь!

«Календари же, ну конечно!» — внутренне смеюсь над собой.

В багажнике, как повод для знакомства с резчиками, которых я ещё надеюсь отыскать в этой экспедиции, лежат штук двадцать календарей на этот год, с наличниками на обложках. Там эту пачку трудно не заметить!

— Вам знаете, куда надо? — продолжает парень. — Тут деревня есть, Диво. Там красивые очень места.
— В смысле резьбы? Я просто заметил, что тут вообще не очень с этим. — В Смоленской области, к моему удивлению, и правда нашлось совсем не много домов с наличниками. Однако мойщик отвечает неожиданно.

— Во всех смыслах! Война там была. И там, в озере, например, самолет там лежит, Ил-2… В одном месте Ил-2 там нашли, а в другом месте — тигр второй.
— Ого! — говорю. — Их будут доставать?
— Пытались доставать, по крайней мере насчет самолета я знаю… — он усмехается. — Два крана утопили рядом с ним. Ну там, потому что, очень сложно…
— А как озеро называется? — решаю уточнить на всякий случай.
— Так же, как и деревня: Диво. Причем, насколько я знаю историю, его так назвала Екатерина Вторая, когда ездила по России и переименовывала населенные пункты. Она приехала… Ну это как местные рассказывают… Приехала и сказала: «Ох, диво какое!», ну и пошло-поехало Диво-Диво.

«В таких историях, — думаю,  — главное — нюансы!»

— А она что, специально что ли сюда ехала переименовывать?
— Ну… это я не помню… Или не Екатерина… Но кто-то ездил по всей России, переименовывал, это я точно помню из истории. Давно просто не занимаюсь этим. Раньше интересно было, а сейчас просто времени свободного особо нет. А так, когда учился, чем ещё помимо физики и математики заниматься? Историей конечно.

Закончив с салоном, он закрывает все двери и, сбивая грязь, проходит керхером по машине со всех сторон. Я присматриваюсь. Резиновые тапки, спортивные штаны, длинная серая футболка: обычная одежда для человека, работающего летом на автомойке. Высокого роста, плечистый. Молодой, широколицый, улыбающийся — лет тридцати наверное нет. Ничего не понимаю. Он заканчивает шуметь, покрывает (мой любимый момент) всю машину пеной, потом берет губку и размазывая мыльный раствор сначала по лобовому стеклу, а потом и по всему корпусу, продолжает:

— Я вообще сначала учился в школе с математическим уклоном, а потом пошел на программиста. Но с кодом у меня как-то не задалось, я больше по железу… Компьютеры так и остались… разобрать-собрать вообще… Или там, по системной ошибке понять, что случилось — как нечего делать…
— А почему ж тут? — удивлённо разводя руками и имея в виду автомойку, говорю я.
 Он (продолжая старательно растирать по капоту мыло) к моему удивлению, только смеётся в ответ.
— Сейчас таких как я, как собак нерезаных! У нас же все такие умные, все думают, что сразу и в один момент, сейчас закончу учиться и буду в компьютерах зарабатывать, потому что никто не шарит. Ну и все отучились, начали зарабатывать. Конкурентность сразу возросла в этой сфере. Сейчас вообще там не заработаешь… Если только с ценником самым низким выходить, тогда копейки конечно да…

Он снова включает керхер, обдавая водой теперь уже сверкающий автомобиль, сгоняет с него воду резиновой щёткой и, наконец вытирает насухо. 
— А здесь другое дело: давай работай… Все в равных условиях…
— А время на учёбу не жалко? — спрашиваю осторожно.
— Нет конечно! — он бросает на меня недоумённый взгляд, на секунду отвлекаясь от выжимания тряпки. — На учёбу как же может быть жалко? Вот откуда бы я про Екатерину узнал?
— Но, — поднимаю бровь я, — пять лет?.. –
Он распрямляется, в последний раз выжимает тряпку.
—  Хех… Это я вам только про первое высшее рассказал…

И, довольно оглядывая чистый автомобиль, улыбается:
— Ну вот и всё! Хороших вам дорог! И приезжайте к нам ещё!

Я сажусь за руль, завожусь, собираюсь было выезжать. Но в голове свербит, что не прощу себе потом, если не спрошу. Интересно же… Выхожу.

— Слушайте, а если не секрет, второе какое?
— В смысле? — он смотрит непонимающе.
— Ну образование второе, вы сказали…
— А, это… Да второе я заочно уже получал, тут когда работал, понятно было, что не для денег, так… Для себя.
— Но всё же?

Он снова широко улыбается и, с самым невинным видом, усмехаясь, добивает:
— Музейное дело.

#СмоленскаяОбласть #Заборье #ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники

СохранитьСохранить

Крокодил не ловится, не растёт кокос…

Оконные наличники на деревянном доме в  снегу…В небольших городах не поймёшь, то ли люди из вежливости с тобой останавливаются поболтать на полчаса, то ли здесь на самом деле спешить некуда. На улице градусов минус десять: если не двигаешься коченеешь, поэтому мы оба пританцовываем, а женщина — лет шестьдесят может ей, или около того — ещё и прихлопывает большими чёрными варежками, словно разгоняя белых мух, засыпающих в те дни весь Костромской край…

— Я вообще деревянную архитектуру изучаю, — говорю.
— Так это… спрашивайте, я вам всё расскажу! — удивляет она меня своим радостным и бодрым ответом.
— О, раз так, а вы может знаете, почему у вас тут в снегопад крыши меняют?

Мы как раз стоим возле одного из таких домов, но и до этого я уже видел эту странную картину: рабочие, стоя в снегу по колено, перебирают стропила на крыше…

— Просто какие дома у них на учёте… Какие дома нашли, чтобы это… чтобы жилье не предоставлять в других домах, хороших… Вот якобы они еще простоят… сто лет…

Женщина улыбается искренне, открыто, чувствуется, что привыкла говорить как есть. Вообще я давно заметил, что к пенсии многие люди становятся как-то безбашеннее что ли? Терять может уже нечего?

— А что думаете, не простоят…
— Дак фундаменты-то валятся, в домах холодища-там… Топишь печку… Они считаются «отремонтировали»! А надо с фундаментов начинать. Ну крыши-то там текли все поголовно. Весь дом так это… сырой был, наверное сгнил уж…

«Ого! — замечаю, — она использует «наверное» — в значении «наверняка»! Сто лет такого не слышал… А может и вовсе не слышал никогда»…

— А тот дом, что с колоннами в центре, я смотрел, ему тоже крышу меняют, он как, жилой?
…— Да их надо бы совсем уже сносить бы, и людям вот жилье предоставлять, а они всё выкручиваются… местные власти наши…
— А мне кажется, хорошие еще дома… Вы считаете, их всё? Долой?
— Какие они хороше?! Это так кажется! — на этих словах тон её голоса вдруг резко взлетает, я прямо чувствую, что она даже помыслить не может о нормальной жизни в этих, пусть даже отремонтированных, домах. — Они уж… Лет шестьдесят-то стоят, если не больше… сто может…
— А люди, — уточняю, — которые в них живут, они тоже недовольны?
— А чего довольным-то? Воды нет в домах! Таскают всё с колонок, с колодцев. Чего это за безобразие? Это надо было воду здесь в Судиславле… (Я сама-то пять лет только здесь живу) …провести еще сто лет назад! И легче было бы…
— Почему тогда легче было чем сейчас?
— И дёшево и вообще выделялось денег море! Считался он город сначала, Судиславль. А потом жильё искали дочке… Ой… — женщина активно взмахивает варежками, словно имитируя классические причитания. — На второй этаж люди таскаются с дровами! Отопление печное.. Воды нет… С водой…

Негодуя, она перебивает сама себя и не замечая того, бросает незаконченными некоторые фразы, и это, неожиданно, очень добавляет разговору экспрессии, а мне — понимания её возбуждённого состояния: мол тут много чего можно бы ещё сказать, но незачем же перечислять всё!


— Туалет на улице… — продолжает она, — туалетов вообще-то нет, это надо всё самим строить… Это кошмар, а не город…
— Слушайте, а я здесь видел такой деревянный дом, у которого туалет сзади пристроен, прямо на второй этаж. Это часто такая история, чтоб туалет был в деревянном доме двухэтажный?

Ещё за год до этого, я был уверен, что пристроенные к домам двухэтажные деревянные туалеты только в Томске и встречаются: верно не обращал внимания… Они вообще устроены довольно просто: две шахты разделенные вертикальной стенкой над одной выгребной ямой. Первый этаж ближе, второй дальше на пару шагов. Но поди ж сыщи их!

— Да это редко, — она смеется. — Есть такое, только он всё равно холодный… Они вон все на улицах, вон! В сарайках всяких, бегают люди… Ну чё это? Город называется!
— А как там внутри сделано, я просто внутри не был… — я всё про свои деревянные двухэтажные…
— Так зайдите, посмотрите…
— А так можно разве? Как я зайду?
— Дак а почему? Люди-то пустят вас и покажут всё!

Женщина крутится в стороны, будто бы оглядывая и вместе с тем показывая мне город, и словно сама себе удивляется:
— Во нажились на людях правители наши местные! О, я удивляюсь… Вот в Первушине… По дороге отворотка там пять кило́метров… и то воду провели в дома!

— А Первушино это село?
— Посёлок лесной. Дальше ещё Свозово, животноводческий раньше был. Там как построили комплекс, так у людей сразу вода была! Постоянно. А Первушинские тоже там немного проэто… прокакали… Не захотел тот самый… Денежки себе намыл… А потом-то всё-таки провели и красота! Прямо у людей вода хоть в доме! С колодца не натаскаешь.
— А здесь, неужели ни у кого нет?

Я искренне удивляюсь, потому что Судиславль, за счёт сохранившейся в центре своей каменной архитектуры, производит впечатления, пусть и старого, но всё же настоящего, добротного города. Да чего, тут даже светофор есть!

— Кто хотел, за свои деньги скважину делали. Вот мы так скважину сделали, потому что я пошла в администрацию… Да и зачем к вот этой сети? Оно постоянно там трубы рвёт, всё прочее… И там, — она вдруг переходит на официальный тон, видимо сотрудника администрации, — «надо через дорогу будет вести, это вам очень дорого встанет!»… Трубы рвёт, люди без воды сидят, школы без воды сидят, всё прочее… И надо через дорогу вести: «Вам очень дорого встанет!»…

Женщина качает головой и разводит руками, не задавая мне даже немого вопроса, понимая конечно, что я, равно как и она, никак на это повлиять не могу…

— А колодец свой сделать, сколько вышло, если не секрет?
— Скважина у нас пятнадцать с половиной метров, ну тысячи двадцать две-то наверное есть… Ну вот… Кре́дит брали. А воду провели, и газ мы сразу первые поставили… Сами же платили, без всяких скидок без всего… И вот воду и газ, провели, теперь у нас унитаз дома и ванная… все удобства.. Но это всё за личные деньги. Полмиллиона наверное ушло… В кредитах… Только недавно расплатились. Так это мы вдвоём в кре́диты залезли, потом только выплачивали все пенсии за кре́диты. А если человек один, да старенький? Да на втором этаже вот? — она кивает на двухэтажный дом, возле которого мы стоим. — Это с дровами таскаться, с водой… Это я не знаю… И газ не проводят толком… Хотели в Судиславль провести, потом дальше тянуть через год. А уже пять лет прошло и никуда никто не чешется проводить. Вот там в Первушине давно ждут газа, давно… Дрова сейчас вообще… Двенадцать тысяч фишка!
— Машина? — не пойму я. — Фишка это что?
— Ну… С манипулятором машина… Лесовозная… С кониками. Она себя грузит, потом везёт и разгружает себя… Двенадцать тысяч. А пенсия пенсионеров восемь! Дак их надо распилить, расколоть, уложить… Это ещё сколько, посчитайте… Сколько её пенсии уйдёт… А газ ведь моментом провели бы… Я не знаю в чём дело-то… Всё наша администрация наверное… Они ничего не хотят, они только в газетах фотографируются, там вручают дипломы, грамоты там ребятишкам, праздники справляют… Фотографируются с людьми там… Всё, больше ничего не делается тут… Не пошевелятся, чтоб людям воду провести хоть домой… Не… это… это бесполезно, никто не проведет, проводите сами.

— Ну как ничего не делают, — пытаюсь быстро найти плюсы я, —  вон снег-то убран же!

Это правда: дорога расчищена до льда, и её от узкой тропки тротуара отделяет внушительных размеров сугроб.

— Ну гребут дорогу центральную, — нехотя признаёт она. — Вот видите, аж скоро на тротуар полезет. Потом потоп будет! Весной тут вовсе не пройти людям не по дороге… По дороге, дай бог менты, они штрафуют: «Нельзя ходить!», а здесь лужи, хоть сапоги носи болотные… В общем посёлок очень нехороший… Ничего в администрации не работает. Ни-че-го… Я сама из Первушина, у нас там и то культурнее… Намного лучше…
— А Первушино более молодой поселок?
— Да какое! Это вообще леспромхозный участок был, раньше там вообще всё хорошо было, а теперь чё… Наверное триста человек осталось, может четыреста… Но тем не менее люди живут и хорошо…
— Он такой, деревенского типа, каменных домов там и нет?
— Два магазина только… — смеётся. — Тоже там тракторишко нанимают разгребать снег… Тоже за денежки, но немного уходит-то. Зато чистота, красота. А тут вообще полна безобразия! Не нравится мне…
— Ну может со временем, — тихо говорю, — может чего-то исправится…
— Да полно хоть, чего исправится! Был один этот… Бывший этот глава администрации, теперь сменилось руководство… А всё одно…

#ВПоискахНаличников #НиДняБезСтрочки #КостромскаяОбласть #Судиславль #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #инстаграмчитать #деревяннаяАрхитектура #Книжка #Книжки #Чтиво #Чтение #Читаю #ЯЧитаю #ЛюблюЧитать #русскаяархитектура #фотодляроссии #резьбаподереву #woodenhouse

Хвалынские оттенки абсурда

Хвалынск, июль, часов шесть вечера. Подхожу к дому с яркими наличниками, возле которого, сидя в полосатом старом шезлонге, дремлет высокий худой мужчина лет сорока, в шортах, майке и тёмных очках. Ладно, думаю, шуметь не буду, сниму и пойду потихоньку. Делаю несколько щелчков затвором и замечаю, что наличники сбоку дома, немного иные. В этот момент мужчина приподнимает очки, и я догадываюсь, что он, возможно, и не спал вовсе.



— А скажите пожалуйста, у вас там сбоку, наличники другие? Вы не знаете почему? — решаю я идти в атаку, раз уж незамеченным остаться всё равно не удалось.

Мужчина низким приятным баритоном, немного не вяжущимся с его худобой, уточняет:
— А вы издалека похоже?

— Из Подмосковья, — говорю.
— Может чаю? — удивляет он меня, и достаёт из под шезлонга табуретку с небольшим чайничком и двумя (что меня в тот момент поражает больше всего) чашками.

От неожиданности я теряюсь с ответом и зачем-то отказываюсь, лопоча что-то про то, что до темна ещё много куда надо поспеть. Мужчина понимающе кивает, и переспрашивает:
— Так что про наличники?

— Я, — говорю, — сбоку отличаются они. Не знаете из-за чего?


Однозначного ответа у меня нет, в разных регионах жители выдавали два варианта. Первый — о том, что фронтальные наличники дороже и сложнее, сбоку дома хозяева часто экономили. А второй — о том, что фронтальные повсеместно заменялись, спустя полвека после постройки дома (где в двадцатые годы, где после войны), а те, что не выходят на улицу, оставляли старыми. Однако ответ моего теперешнего собеседника выдаёт человека умудрённого житейским опытом, много и гораздо глубже прочих размышлявшего по этому вопросу. Он медленно и нараспев, чётко проговаривая все слова произносит:

— Я так понимаю, вообще дом, это прообраз человека. Взять голову: вот у вас же сбоку отличается голова? Там есть уши…

Я не сдерживаюсь, давлюсь от смеха, но через несколько секунд беру себя в руки и спрашиваю первое, что в голову приходит:
— То есть вы думаете, что это связано?

Но собеседника моего такими банальными вопросами с намеченного шутовского тона не собъёшь, он продолжает тем же спокойным лекторским голосом:
— Я вообще не думаю, мне с рождения не дал Бог ума, я, чисто, мыслю. Вот забрасывается мысль и я её толкую…

Тут через приспущенные очки мне на секунду становятся видны его живые глаза с хитринкой и тотчас же, пусть и запоздало, и мне «забрасывается мысль», что он меня попросту троллит. Однако в этот момент лицо мужчины принимает вполне добродушное выражение и он принимается рассказывать.

— Сбоку оно идет более упрощенно, хотя дом стоит вообще-то не лицевой стороной… Он стоит параллельно дороге. Он не то что «вот лицо и выперся», а это боковая сторона. А сделано видите как… Есть Инь и Янь. Одна тонкая, а другая в этом же месте такая вот круглая. Вот он так и этот дом создан, на двух хозяев.

— В смысле? Дом изначально на двух хозяев строился?
— Согласно легенде — да. Для двух сыновей купец такой вот дом организовал. Хотя я здесь только с середины семидесятых годов, и за те времена вообще не могу сказать: я не жил тогда… Но я ничего внутри не менял, только печку разобрал. Хотя ещё чуть-чуть там от печки осталось в подвале. Печка была историческая, очень удивительная, странная. Я узнавал, каменщики таких печек вообще не знают.
— Ух ты! А что с ней не так было?

— Ну обычно… Ну стоит печка, там все устройства внутренние у неё, и потом труба уходит на чердак.
— На чердак? Не на улицу?

— Нет сначала на чердак, потом через крышу и выше. А там, — он машет рукою на дом, — получается, что где труба выходила на чердак, другая половина печи тоже выходила туда же. Непонятное какое-то устройство. Там будто вытяжка какая-то стояла. Там ещё лючок такой был, но этот лючок всегда был заделан тряпками какими-то. Я до сих пор не знаю назначения. Какой-то смысл имело, потому что без смысла какой смысл строить так было?

И неожиданно, без какой бы то ни было паузы:
— У нас тут почти все дома вот как типа моего: были построены на рубеже: то ли начала двадцатого века, или конец девятнадцатого. А до этого вся история, как будто её и не было… Или всё сожгли или что-то приключилось.
— Так, я читал, что город был маленький, а когда построили водохранилище, то есть когда поднялась вода, то сюда поехали изо всех ближайших деревень и город очень сильно вырос, чуть не утроился.
— Ну да, музей Петрова Водкина он последний был, за ним поле было. Были там?

— Да, сходил уже, он меня удивил!

Несколько секунд молчим: я снимаю наличники, дом, цветы перед ним. Мужчина этот так и не встаёт с шезлонга и, в общем, никак не реагирует на мои действия. Но когда я уж было собираюсь отправляться восвояси, вдруг спрашивает:
— А вы только, чисто, наличники?
— Нет, — говорю, — и дом конечно. Это тоже важно для истории: взаимодействие цвета и формы. Особенно в вашем случае.
— А знаете ещё есть фишка какая? Вот например дома можно по масти сориентировать… Реально по масти карточной. Есть дома бубновые… Вы тут за углом были же?
— Д-да… — неуверенно подтверждаю. И вспоминаю, что там на очельях были «пики».
— Там пиковый дом видели? — он уже замечает по моему лицу, что видел. — И бубновые есть, и червовые.
— А это что-то здесь значило? Имело смысл?

— Ну как… — Он озадаченно смотрит на меня, будто бы я спрашиваю очевидное, — ну люди все по масти делятся… В смысле это душа дома. То есть хозяин этого дома примерно такой масти должен быть. Потом конечно меняется, хозяева куда-то там деваются, дома продаются, но в основном там… если хозяин не этой масти, то он в этом доме не уживется…

— А этот дом какой?


Он вдруг молчит, смотрит сумрачно, а я начинаю подумывать, что может чего не то спросил. Но терять мне нечего, переспрашиваю:
— У вашего дома есть такая масть? Или это не у всех домов?

Тут он вдруг поворачивается на бок от меня на своем шезлонге и бурчит уже практически себе под нос:


— Ну я ничего не буду говорить. Ничего не буду говорить…

#ВПоискахНаличников #СаратовскаяОбласть #Хвалынск #ДомоваяРезьба #nalichniki #наличники #НиДняБезСтрочки