…— Вы же из Москвы? — девушка в футболке с экипированным спецназовцем и подписью «Вежливые люди» вопросительно смотрит на меня и, не дожидаясь ответа, вытягивает стул напротив, хотя мы в кафе одни.
«Не совсем, — хочу сказать я, имея в виду Подмосковье, но в эту секунду до меня доходит…
…Это утро началось как и многие: совсем ранний тощий завтрак в гостинице, получасовой переезд в соседний город (поскольку в первом деревянных домов, увы, не оказалось), потом прогулка по центру, рассвет в просвет между домами… Рассчитывая найти сохранившиеся в центре купеческие особняки я иду мимо оживающего после ночной спячки рынка, через скрип открывающихся витрин, и пробуждающиеся запахи… Ночью здесь прошёл, видно, дождь и эта утренняя свежесть, самое начало лета и ранний подъем настраивают скорее на какое-то влюблённое восприятия незнакомого пока города, чем на поиск наличников, ради которого я здесь. Но всё меняют несколько коротких звуков, гулко разносящихся по улице позади.
«Ого, как звук на выстрелы похож, что это у них, интересно?», — думаю я, на всякий случай в один прыжок оказавшись под ближайшей аркой и оглядываясь.
Страха нет: уж очень умиротворяющее это утро. «Совсем близко. — пролетает ещё мысль, — Даже эха нет…»
Напротив рынка, в сотне метров от меня, на дороге стоит щуплый парень в белой футболке (мне в тот момент кажется, что школьник), и подняв автомат Калашникова к окнам четырехэтажного дома напротив, стреляет по нему, не прицеливаясь, ещё несколько раз одиночными. Затем, пару секунд что-то делает с автоматом, снова поднимает его, делает ещё несколько выстрелов, и наконец, взяв его спокойно в руку, поворачивает в мою сторону и не торопясь, как ни в чем не бывало, скрывается за углом.
В этот момент я понимаю вдруг, что улица совершенно пуста и, кроме легкого свиста в ушах от выстрелов, не слышно больше ни единого звука. Словно и нет больше ничего, ни птиц, ни людей… Но стоит лишь это осознать, как жизнь шумно врывается откуда ни возьмись обратно на улицу, вливается в уши, заполняет тротуары, балконы… Кто-то бежит, кто-то кричит, кто-то, как я, стоит на дороге, мешая проходу… «Хера́ себе, кино», — замечает, огибая меня, какой-то мужик, спешащий в сторону рынка.
Я киваю соглашаясь, а сам прикидываю кратчайший путь до оставленной по ту сторону рыночной площади, машины.
Однако в нас наверное зашит какой-то защитный механизм, требующий чего-то привычного в любой непонятной ситуации, поэтому первой внятной была не мысль о необходимости написать заявление в полицию, или о том, что свидетелей и так достаточно… первой мыслью было: «Так… где бы в этом гостеприимном городе раздобыть кофе?»
Кофейня (с каким-то европейским названием, то ли Брюссель, то ли Версаль) открылась как раз за пару минут до того, как я её нашёл, и официантка, по-моему, искренне удивилась, когда я уточнил, работают ли они. Потом принесла меню и продолжила переворачивать стулья со столов на пол.
Ещё две минуты ушло на помыть руки, пристроить на столике, объективами вверх, обе камеры, открыть меню и…
— Вы же из Москвы? — спрашивает меня стоящая напротив девушка, в футболке со спецназовцем и надписью «Вежливые люди».
Точно такой же футболке, как у того парня на рынке.
Я киваю, а она усаживается напротив и мои сомнения улетучиваются. Короткая мальчиковая стрижка, узкие плечи…
— Вы же были там? — утвердительно спрашивает она.
В горле першит и, чтобы не выдать волнения, я просто киваю.
— Но вы не журналист?
— Нет. — отвечаю я, совладав с голосом, — Я по деревянному зодчеству тут. Наличники изучаю.
В этот момент к нам подходят принять заказ, и мы, самым будничным образом, словно эта встреча запланирована, по делу и происходит где-то в Замоскворечье, уточняем — я про капучино, она про лунго…
— Я вас заметила. — снова начинает она разговор, как только официантка удаляется. — Там, у банка.
И добавляет, снова также буднично:
— Меня Саша зовут.
— Иван.
Молчим.
Потом, словно обернувшись на себя со стороны, я соображаю, что не прощу себе, если не спрошу всё!
— Патроны, — выпаливаю я первое, что приходит в голову…
— Холостые конечно. — широко улыбается она. И карабин легальный. Это дольше всего было. Теперь отберут конечно.
Нам приносят кофе и отпив глоток она вдруг серьёзнеет.
— В той квартире родители живут одного из активистов против строительства ГОКа. У нас же тут настоящая война идёт. Его взяли на той неделе. Сейчас, понятно, к родителям придут, давить будут, перевёрнут всё. Уже пятнадцать человек сидит, но им всё кажется, что протестом кто-то извне управляет. Им не приходит в головы, что это реальный страх за жизнь…
Она рассказывает ещё, про течение и розу ветров в их сторону, про радиационное заражение воды в колодцах, ещё про что-то… всё чётко, всё по полочкам…
— Но какой смысл стрелять? — не выдерживаю я. — Просто, чтоб внимание обратили?
Она неожиданно улыбается своей лёгкой улыбкой:
— Нет, это не так работает. Я — это они, понимаешь? Это искусство, высказывание. Я показываю всем: смотрите, я сейчас обстреляю окна беззащитных людей и спокойно уйду. Они же так постоянно делают….
Она замолкает, но вопросы один другого очевиднее просятся на свет:
— Но… — пытаюсь выбрать я самый нейтральный, — Но в чём смысл? Ну вот вы постреляете, приедет…
Я хочу сказать, что кто-нибудь наверняка узнает её, приедут полицейские, заберут её за хулиганство (и будут причём правы), но она твёрдо и как-то настойчиво перебивает:
— Думать.
И пока я соображаю, к чему относится это «думать», она с серьезным видом нависая над столом и вбивая в его стеклянную поверхность указательный палец, продолжает:
— Думать. Заставить людей думать я хочу. Власть — понятно: у них по накатой. Я хочу, чтобы каждый Печкин на почте захотел понять, что происходит. Хочу, чтоб полицейский понял, что я — это он… что я за него сейчас наказание принимаю… на себя… Опять же, вот пишут — пиар. Ну как это банально. Какой в этом пиар? Это как… Знаешь, такой был пример во время войны: когда наши наступали по минным полям, словно и нет минных полей. Кто скажет, что это пиар? Это дикая, бесчеловечная, акция, но это та же акция. Они, я себе так представляю, говорили: «Мы ничего не можем сделать с вашими минами. Но вы перед нами тоже бессильны». И это работало! На обе стороны работало. Хотя там другое было конечно: там автор один, а воплощали его задумки всей страной, но смысл… понимаешь?
Она прерывается, подыскивая, очевидно ещё аналогий, чтобы донести свою мысль.
— Опять же, я материал, понимаешь? Я холст и краски. По большому счету предотвратить этот обыск задачи нет… хотя я надеюсь, теперь труднее будет провести, потому что теперь внимание сфокусировано. Втихушку теперь не вышло… Но любое высказывание, акция, если угодно, это невозможность сделать иначе. Как и с любым искусством опять же. Ты… подходишь к этому, как к этапу, сомневаешься, пытаешься удержаться, но в конечном счете, либо ты рвёшь эту чеку́ либо малодушничаешь, ждёшь, когда страсти улягутся, договариваешься с собой и живешь себе дальше…
Она замолкает, по видимому считая объяснение исчерпывающим. Я молчу, хотя вопросов не убавилось. «И как, работает?» — хочется спросить. — «Неужели это единственный способ?» Да и «Вообще это серьезно всё?!»… всё это слишком неожиданно для утра такого хорошего дня, для этого небольшого городка и, очевидно, я сам оказываюсь не готов к такого рода разговору. Собеседницу мою, похоже, это не сильно удивляет и, вставая, и брякнув, поднимая их, ключами о стеклянную поверхность стола, она, перед тем как выйти, оставляет за собой последнюю фразу:
— Ну опять же, это же усилие. Попытка невольного участника-зрителя понять — вот что важно! Не результат, не посадка и обыск или не обыск, а то, что в голове шестеренки какие-то начнут скрипеть! — и добавляет, с удивительной легкостью переключаясь , будто мы давно знакомы, — пять сек, ща вернусь.
Я вспоминаю, что за несколько минут до выстрелов, собирался обернуться и сфотографировать площадь. Если бы тогда достал камеру, мог бы запечатлеть тот самый момент…
— Опять же, — возвращаясь к прерванному, начинает она усаживаясь напротив через пять минут, — полиция у них карманная. Толстая карманная полиция. Как в книжках, знаете (внутренне улыбаясь, я замечаю, что после перерыва, она снова перешла на «вы»), как в фильме про Бэтмэна. Вот так же. И из них эту дурь не выбить, хоть что… у меня папа служил. Они реально причём думают, что делают хорошее дело и работают на хороших парней. И что хорошим парням можно ради добрых немно-о-ожечко (тут она прищуривается и делает характерный жест пальцами, имитируя кавычки) отступать от правил. Потому что иначе придут плохие и начнут хапать по большому. Вот они реально так думают. Всё лучше всех понимают и всё равно так реально думают. Но я убеждена, что…
— У вас папа там был? В полиции? — удивляюсь я.
— Двадцать лет, угу. В милиции-полиции. Его выперли конечно сразу. И угрожали, чтоб он меня остановил. Не намекали даже, а вопрос ребром: «Либо ты сам, либо за её безопасность не отвечаем» Только он… он всё равно… А что он сделает? Мы не общались давно… его выперли потом сразу, он намылился в Донбасс ехать, русских защищать. Я не выдержала, приехала, говорю ему, без тебя большевики не обойдутся там? Тебе шестьдесят лет, ты куда вообще? А он чё: «Я присягу давал, твоему поколению это пустые слова» Ну вот это всё… Если их, типа, там не остановить, они уже завтра здесь будут.
— Кто? — перебиваю я, думая, что что-то упустил. Но Саша неопределенно отмахивается и хмурит брови:
— Кто-кто… — замолкает она.
— И что? Уехал? — не выдерживаю паузы я.
— Уехал. И приехал. Весной уже. Без пальцев на правой и почти без глаз. Ну уже не видел ничего. Сам приехал причём, на украинских номерах… Ну там… со зрением это вроде бы вообще само, как говорят.. но я не верю… чтоб за пару месяцев… он же всегда комиссию проходил… Опять же, никогда очки не носил и гордился, что девяносто семь из ста выбивает… А тут… ну натурально, он… мы на очередь встали, но там ждать было…
Она замолкает стеклянно глядя мимо меня. А я боюсь что-нибудь вставить… спросить… как будто не двигаясь я ещё смогу как-то повлиять на её слова…
Но когда через несколько секунд она снова заговаривает, голос её даже не дрожит.
— Он плохой уже был, постарел разом… Я к нему переехала, бросила учёбу… тогда ещё думала вытяну. А он… он месяц ещё прожил… и этот месяц мы весь месяц с ними спорили-спорили-спорили… что… кто виноват… и… и в итоге зачем это всё, вот это всё… а, он же мне всё доказывал, всё убеждал, что присяга важнее, что интересы родины… А в итоге что? Опять же, где была родина, когда у него инсульт случился? Когда я тут одна его наверх затаскивала, когда скорая за три часа не приехала. За три часа… «у нас все машины… — она меняет голос, словно отвечая за диспетчера, но сама себя перебивает, — из трёх машин одна… у них из трёх машин на нашем районе врач один оказался… я кричала ему, я… знаете, не должен человек в такой ситуации оказываться… как я тогда с ума не сошла… он умирал у меня на глазах… А скорая приехала через три часа ещё…
Саша сглатывает, подносит чашку к губам, но замечает, что та пуста и ставит её обратно. По чуть дрожащей руке я догадываюсь, сколько сил она сейчас прикладывает к тому, чтобы слова её звучали спокойно.
— Так что они теперь бессильны, а я оказалась в конечном счёте права. Но без папы… Хотя я вообще не про это хотела сказать… вкусный тут кофе, да? Они недавно совсем открылись…
PS Фотографии из Галича, но встреча эта произошла не в нём.
